Наконец среди веток показались Мардарий и еще какой-то малорослый тип. Тип этот был неуклюж и неловок, поэтому приближались они медленно, младший председатель то и дело оглядывался, поджидая попутчика, что-то говорил ему, видимо, торопил и подбадривал, да еще ругал за неповоротливость.
«Мне хотя бы так когда-нибудь научиться», — думал Борис Арнольдович, наблюдая за неуклюжим.
— Вот, это и есть тот самый Фогель, о котором я тебе рассказывал! — сообщил Мардарий жизнерадостно. — Ленивый и неповоротливый, собака, как и все освобожденные. Гордость человечества, мать его, музыкант, композитор, наверняка вечером тебя, Арнольдыч, потянут на его очередной концерт. Мы же без классической музыки неделю прожить не можем. Ага. А этот что ни сочинит — все классика. Нам бы так жить! Кормежку получает, как и я, из общественного фонда, да еще фанаты во время концертов кидают, кто сколько может. Порой отрывают от себя. А этот зажирел, едва ползает. Но другого-то помощника в это время не найти, днем одни освобожденные в Городе да начальство, так что не обессудь, Арнольдыч, хоть этого пригнал.
И, понизив голос, чтобы сам приближающийся сзади Фогель не слыхал, Мардарий добавил проникновенно:
— По-моему, он — гений. Страшно горжусь знакомством с ним. А приходится вот так себя вести…
Тут-то Фогель приблизился наконец вплотную.
— Здравствуйте! — как-то особенно учтиво поздоровался он, словно бы снял несуществующий котелок. — Очень рад с вами познакомиться. Уже наслышан о вас. Весьма приятно видеть человека, еще не успевшего превратиться в обезьяну. Весьма приятно. Рад, что могу быть хоть в чем-то полезен уважаемому Борису Арнольдовичу…
— Я тоже рад, я тоже много о вас слышал! — попытался ответно расшаркаться Борис Арнольдович.
Он ничего не понимал в музыке, ему было очень неловко, поскольку чувствовалась потребность как-нибудь ненавязчиво показать свою осведомленность, а необходимые слова не шли.
— Ладно, поехали вниз, хватит болтать! — выручил младший председатель и первым подставил плечо. Его примеру поспешно последовал Фогель. Борису Арнольдовичу осталось лишь опереться на эти такие разные плечи.
Спуск вниз занял всего несколько мгновений. Снова Борис Арнольдович очутился на знакомой ветке у входа в свою временную квартиру. Можно было бы сразу залезть внутрь и полежать, но Борис Арнольдович решил не расслабляться, а, сидя снаружи, дожидаться возвращения Нинели. Чтобы тем самым сделать ей приятное. С чего возникло такое желание, он себя спросить забыл.
— Надеюсь видеть вас сегодня на концерте! — Фогель будто снова приподнял котелок.
— Непременно!
Маэстро поскакал восвояси, а Борис Арнольдович смотрел ему вслед и думал, что с удовольствием побывал бы на концерте, что ему весьма любопытно не столько послушать сумчатого и четверорукого гения, сколько посмотреть, как это все может выглядеть в условиях первобытного леса. Но кто его доставит на этот концерт — вот в чем вопрос.
— И мне пора на пост, — сказал Мардарий, глядя вслед удаляющемуся музыканту. — Тоже бы, конечно, не отказался послушать Фогеля, но не смогу сегодня. Служба. Да еще надо рапорт сочинять. О наших с тобой разговорах. Со всеми подробностями. В четырех экземплярах. Уж не обессудь, но обязан про тебя что-нибудь пакостное написать непременно. Такой жанр. Не обессудь. Напишу, что ты опасный тип, себе на уме, хотя и прикидываешься простаком… Напишу, что, по моим наблюдениям, имеешь тайное намерение вызнать все наши особенности и скрыться. Понимаешь, писать, будто ты ничего подобного и в мыслях не держишь, глупо. Все равно не поверят. Стало быть, надзор за тобой ослабевать нипочем не должен. Чтобы, значит, мне и в дальнейшем поручили это дело. Лучше ведь, если я за тобой стану надзирать, чем другой кто. Верно?
— Верно, — согласился Борис Арнольдович без колебаний.
— Все надо предусмотреть. Я так думаю: если ты действительно надумаешь бежать, а ты все равно рано или поздно обязательно надумаешь, то беги. Получится — хорошо. Сорвется — что ж. Надо быть готовым и к этому. Тебя тогда все равно не спасти. А я скажу, мол, предупреждал, чувствовал.
— Ну, ты мудрец, Мардарий!
— Еще бы не мудрец, конечно, мудрец! — ответил тот, наверняка уловив иронию, но не оценив ее.
— Слушай, сейчас появятся все. Нинель, Самуил Иванович, ребята его. Станут спрашивать, как день провел? Про тебя что сказать? Или — ничего? Может, я твоего надзора вовсе не должен был заметить?