— Все ясно, — сказал Борис Арнольдович решительно. Он встал спиной к стволу фикуса, чтобы иметь надежную опору, а ногами уперся в произведение архитектурного искусства местного значения. Гнездо легко сдвинулось, раздалось вширь, просело и ощетинилось прутьями.
— Только и делов!
Все присутствующие на несколько мгновений потеряли дар речи и окаменели. Наверное, это зашлись их сердца, сердца ценителей и знатоков всего совершенного.
— Проклятая наша действительность, — сказал Самуил Иванович, первым нарушая трагическое безмолвие, — бегите из нее, Борис Арнольдович, как говорится, спасайся, кто может!
— Что вы! — вспыхнула Нинель. — Одумайтесь, разве можно при всех!..
— Ах!.. Устаешь бояться, изнемогаешь от высосанных из пальца уложений и заповедей! — Самуил Иванович словно не услышал ужаса в словах женщины. — Все правильно вы сделали, Борис Арнольдович, жить можно и в лачуге, жизнь дороже любой красоты. Но до каких же пор выбирать между жизнью и красотой, до каких пор?! Почему нет гармонии между главными категориями?!
— Да бросьте, я, если захочу, еще лучше сплету! — стал успокаивать его Борис Арнольдович. — А что касается освобожденных зодчих, так что ж, я действительно не должен пытаться их превзойти. У меня же руки, а у них?
Стали успокаивать расходившегося Самуила Ивановича и другие, хотя другим тоже было жаль порушенной красоты. Успокоили. Никто посторонний еретических слов, кажется, не расслышал. А тут уже и зодчие подоспели. Комбайнелли и Гремучий. Оба два.
— Ну-ка, ну-ка!..
Постояли, похмыкали и, никого не удостоив словом, ускакали. Продолжать бесконечно улучшать свои личные апартаменты. Единственные свои объекты. Выходит, тревога была обоснованной. Вот народ, уже капнули…
В этот вечер, как и в предыдущие вечера, было мероприятие. Борису Арнольдовичу не хотелось в нем участвовать.
— Культурное мероприятие, а потом кого-ни-будь потянут на лобное место! — кричал Борис Арнольдович шепотом.
— А так потянут вас! — неотразимо аргументировала Нинель.
— Ну хоть изредка у вас бывают дни без мероприятий?! — восклицал он трагически, но по-прежнему шепотом.
— Только в сезон дождей. В сезон дождей, как я уже говорила, не будет вообще никаких мероприятий. Но не дай вам Бог узнать, что это такое! Узнать, как невыносимо иногда хочется принять участие хоть в чем-нибудь, а не в чем!..
Театр в джунглях был устроен так. Зрители сидели кружком в середине, а, если можно так выразиться, сцена располагалась со всех сторон. Актеры без всяких костюмов скакали вокруг зрителей, перелетали с дерева на дерево, планируя на лианах, и это означало, что персонажи куда-то бредут по Синайской пустыне, а во время перехода разворачивается некое действо, за которым нужно следить, безостановочно вертя головой.
Сперва такое театральное новаторство показалось Борису Арнольдовичу не очень удобным для зрителя, но постепенно он о неудобствах забыл, принял предложенные правила игры и даже к концу спектакля немного подзабыл, где находится. Так переживал за героев.
Оказалось, что его душа прямо-таки распахнута навстречу сценическому искусству, а он за тридцать лет жизни впервые узнал про это. Не попал бы на Остров, может, и никогда бы не узнал. Так бы и помер, недополучив своей доли эстетического наслаждения. А ведь перед ним был лишь любительский спектакль.
Борис Арнольдович хотел спросить насчет освобожденных артистов, что-то ведь такое ему Мардарий говорил, глянул вокруг, но знакомых рядом ни одного не было. Они все играли роли в спектакле. Нинель — деву Марию, Роберт — Иакова, Жюль — Павла. Самуил Иванович играл, конечно же, Иуду, а Мардарий, конечно же, — Иисуса Христа. Небезызвестная Фанатея изображала Понтия Пилата и была демонически великолепна в этой роли.
Даже девочки Калерия и Елизавета были заняты в спектакле. Они по очереди играли маленького Иисусика, без слов, но с большим, что называется, подъемом…
Все-таки Борис Арнольдович не удержался и обратился за разъяснениями к постороннему человеку. Хотя сомневался, удобно ли. Оказалось — ничего. Незнакомец объяснил не только насчет освобожденного театра, но и ответил на другие несущественные вопросы.
Выяснилось, что освобожденный театр находится в упавшем самолете, а потому никто, кроме оберпредседателей, не может его посещать. Потому они сами там и играют. И называют себя освобожденными артистами. Поскольку неловко таким большим людям быть хоть в чем-то несерьезными любителями…