Речку перемахнули, не спускаясь вниз. Такой она была узкой, скорее даже не речка — ручей. Дальше путь лежал вверх по ручью, они то углублялись в джунгли, то вновь двигались над самой водой, срезая таким образом прихотливые загибы протискивающейся меж камней воды. Местность все круче и круче забиралась вверх, все чаще и чаще течение звонкой речки перебивалось небольшими водопадиками.
Расстояния между фикусами сделались больше. И продолжали увеличиваться. Все трудней становилось перелетать с дерева на дерево, все чаще Борис Арнольдович спускался на землю и одолевал открытые пространства бегом. Здесь была нормальная почва, поросшая невысокой густой травкой.
Мардарий еще ухитрялся двигаться по верхам, но уже напоминал скользящий против ветра парусник. Такие большие галсы приходилось ему совершать порой. В конце концов вынужден был сойти вниз и он.
Стали попадаться патрули внутренней службы. Посты. Как при подходе к самолету. Тоже наглые и развязные.
— Все, — сказал Мардарий, когда они прошли Бог знает какой по счету пост, — дальше ступай один. Генеральный тебя увидит и окликнет. Давай!
И Борис Арнольдович пошел все выше и выше. Потом подъем прекратился, и дальше едва приметная тропка пошла горизонтально. Деревья стали совсем редкими, приземистыми, но раскидистыми. Там и сям запестрели цветы.
В другое время Борис Арнольдович обязательно рассмотрел бы их, ему вообще эта местность показалась почти родной после изрядно надоевших джунглей, но он боялся опоздать на решающую аудиенцию и нигде ни на что не отвлекался.
Тропинка привела Бориса Арнольдовича к небольшой скале с дыркой, проделанной не то ветрами, не то водами в незапамятные времена. Он с любопытством засунул голову в дыру, полагая, что имеет дело с чем-то вроде каменного кокона, но ошибся. Внутренность пещеры более напоминала жилище человека, довольно давно спустившегося с дерева.
При свете дня бросились в глаза наскальные рисунки, вперемежку изображающие библейские сцены, сцены заготовки плодов хвостатыми обезьянами, а также что-то по-настоящему древнее, каменного века. А еще надписи, надписи…
На потолке пещеры темнело пятно копоти, под ним, на полу, тоже было черное пятно, а рядом — кучка сухого хвороста, дальше, в углу — застланная каким-то тряпьем лежанка. Еще вокруг кой-какие предметы простейшего назначения.
Все это, конечно, просто сразило Бориса Арнольдовича, уже смирившегося с мыслью, что если не удастся с Острова убежать, то не видать ему нормальной человеческой жизни никогда более. Конечно, перед ним была не самая нормальная, но явно человеческая! Он бы и сам ничего лучшего не устроил, появись вдруг такая возможность.
Однако где же хозяин или хозяева?
И стоило Борису Арнольдовичу так подумать, как его окликнули старческим фальцетом.
— Молодой человек, вы не меня ищете?
Борис Арнольдович резко обернулся. Но никого нигде не увидел.
— Здесь я, здесь, в кустах, идите прямо и увидите! — уточнил голос.
Оставалось идти, куда велят. В зарослях, похожих на заросли бузины, но это, конечно, была никакая не бузина, действительно показалось темное пятно, которое при более пристальном рассмотрении оказалось маленьким старым человечком. Борис Арнольдович протиснулся сквозь не очень густые ветви и очутился в пространстве, похожем на внутренность плохо сложенного шалаша.
— Здравствуйте! — сказал он как можно вежливей. — Где бы я мог видеть Генерального председателя Острова?
— Это я, — буднично ответил старичок и остался стоять спиной к гостю, пристально вглядываясь во что-то лишь ему видимое.
Борис Арнольдович слегка растерялся. Он не знал, что дальше говорить и что делать.
— Постойте пока тихонько, я вам после все объясню, — попросил Генеральный, продолжая пребывать в неудобной напряженной позе.
Ничего другого не оставалось, как замереть, затаить дыхание. Нет, совсем не так представлял себе Борис Арнольдович главного властителя Острова. Он сравнивал младших председателей и рядовых членов человеческого стада, сравнивал оберпредседателей с младшими председателями, и из всех этих сравнений-наблюдений легко выстраивалась определенная тенденция. Но в случае с Генеральным тенденцию приходилось отбрасывать как догматически выстроенную. Действительность, как и подобает действительности, опять была богаче искусственно созданной тенденции.
Генеральный оказался заурядным стариком лет семидесяти — восьмидесяти, причем совсем не обезьяньей внешности, а человечьей, а еще этот старик был одет, точнее завернут, в некую пластиковую хламиду.