Мардарий все усилия направил на службу, что было вполне объяснимо и естественно, порывы молодости должны оставаться в прошлом, а кроме того, он, вполне вероятно, как и Самуил Иванович, в глубине души досадовал на Арнольдыча, не оправдавшего его романтических надежд.
И не довелось больше ни разу в жизни доверительно пообщаться с оберпредседателем Порфирием Абдрахмановичем, тем более — с Генеральным. Само собой, приходилось бывать возле резиденции оберпредседателей, доводилось издалека наблюдать, как мерцает огонек в пещере Генпреда Кузьмича и Изауры Владиленовны, но и только.
Вообще, вокруг Бориса Арнольдовича образовался некий тончайший слой как бы вакуума, многие ведь доверили ему, как постороннему и временному, свое самое сокровенное, и личное, и почти интимное, а он вдруг оказался не временным, а самым что ни на есть постоянным. Как случайный железнодорожный попутчик, вдруг оказавшийся соседом по лестничной площадке.
Через несколько дней после неудавшегося побега состоялся Праздник первого дождя. Это не была какая-то конкретная дата в календаре, все зависело от погоды и только от нее, но, конечно, существовали какие-то многолетние средние нормы, которыми и определялась своевременность или, наоборот, несвоевременность смены тропических сезонов.
В этот раз первый дождь, по общему заключению, выпал рановато, что указывало на предстоящие затяжные ненастья, более затяжные, чем в среднем. В связи с чем праздник проходил, как говорится, в обстановке озабоченности и сдержанности.
А выглядело все так. Едва надвинулась на Остров черная туча — то никаких не было, то вдруг сразу черная, — так весь народ поспешно вернулся с пастбищ, спешно стал украшать Город различными нехитрыми украшениями. Пошли в ход и орхидеи, какие еще оставались, и огромные бабочки, которых ловили и накалывали на острые сучки, также гирлянды из лиан и плодов, приплетенных к лианам.
У кого из жителей имелись в хозяйстве цветные лоскуты полиэтилена, те приспосабливали их на различные части тела. Запрещалось только приспосабливать голубые лоскуты на ноги рядовым гражданам.
— Вот когда бы ваша плавательная амуниция была кстати, — мимоходом заметила Нинель.
— Ага, — только и ответил Борис Арнольдович, а что он при этом подумал — неизвестно. Может, и ничего не подумал.
Отпущенные из школы досрочно Лизка и Калька носились тут же, считалось, что они помогают взрослым украшать к празднику свой фикус, но, конечно, они больше мешали, чем помогали, прыгая и визжа от избытка чувств. Ну, дети.
Закончив со своим деревом, Борис Арнольдович и Нинель, не сговариваясь, перешли на соседнее и принялись помогать Самуилу Ивановичу, который остался один и не справлялся с делом.
— Мои-то ребята со своими подружками встречают праздник, — объяснил старик не требующее никаких объяснений, — я подумал, сколько чего повешу, столько и хватит. Так что не стоило бы вам и утруждаться, милые соседи…
— Ну что вы! — возразила Нинель проникновенно. — Разве мы не ваши ребята?..
Самуил Иванович, расчувствовавшись, умолк. А через несколько минут и его фикус стал похожим на новогоднюю елку.
— Слава Богу, успели! — сказала Нинель, переводя дух и устремляя взгляд к небу. — Успеть-то успели, а туча, кажется, мимо проходит. Неужто зря торопились?
Но тут ей на нос упала первая капля. Еще громче завизжали Калерия и Лизавета. Рванул сильный порыв ветра, достигший самых нижних ярусов тропического леса, и сразу после этого дождь хлынул во всю мочь.
— Соседи, — сказал с чувством Самуил Иванович. — Наступает сезон дождей, нам нелегко будет его пережить, но тот, кто переживет, будет радоваться Солнцу и новому урожаю, а тот, кто не переживет, уступит место под Солнцем потомкам. И пусть его душа на ином справедливом свете утешится сознанием выполненного долга! Аминь! И с праздником, друзья!
Сказав свой безалкогольно-религиозный тост, Самуил Иванович поцеловал Нинели руку, приобнял Бориса Арнольдовича. Лицо его было мокрым и торжественным. Борис Арнольдович глянул Нинели в глаза и увидел в них нечто неотвратимое. Преодолевая гадливость («Чего уж теперь, не хватило пороху вырваться отсюда к законной жене, терпи…»), он первым сделал этот шаг и позволил самке прижаться к себе лохматым мускулистым телом. Но, к своему удивлению, обнаружил, что от нее пахнет орхидеями и дождем, а больше ничем не пахнет.
Самуил Иванович деликатно отвернулся. Зато Калька и Лизка, вот чертенята, смотрели неотрывно и уничтожающе.