Нинель перевели на общественное довольствие. Борис Арнольдович стал отправляться на пастбище один. Книгу не брал, так как ее некуда было положить, а потому ему хватало времени для всяких, как ему казалось, важных приготовлений, которые заключались в разведывательных пробежках туда-сюда.
Борис Арнольдович побывал на лобном месте, проверил, лежат ли камни и дубина там, где он их когда-то положил, палка оказалась гнилой, и он ее заменил. На побережье, где возвышался над пляжем только ему приметный холмик, Борис Арнольдович вообще появлялся чуть не каждый день. Всегда находился какой-нибудь предлог.
За несколько дней до решающего момента вечный инстинкт загнал Нинель в ее кокон, она почувствовала неодолимую потребность остаться наедине со свершающимися в ее чреве этапами, а от Бориса Арнольдовича требовалось лишь немного — неотлучно быть рядом, ждать и томиться, да еще таскать жене самые большие, самые сочные плоды, чтобы восполнять в ее организме большой расход воды.
А вот оно и свершилось. Борис Арнольдович притащил жене два здоровенных пупырчатых «огурца», а больше-то он в руках принести и не мог, и услышал младенческий крик из тьмы материнского логова. Борис Арнольдович аж обмер весь. Его прямо-таки и ожгло с ног до головы.
— Ну как, ну что? — засунул голову в отверстие гнезда, дрожа от нетерпения.
Но Нинель только что-то свирепое прорычала в ответ. Слов Борис Арнольдович не разобрал, однако голову поспешно убрал обратно. Возможно, никаких слов и не было. «Ррр» и все.
Пришлось ему томиться еще сутки. Он прислушивался к доносившимся из кокона звукам, знал главное, что жена и ребенок живы и, скорей всего, здоровы. Но ему и неглавное тоже мучительно хотелось выяснить. То неглавное, от которого зависело все.
— Иди сюда, Боря! — позвала Нинель, когда Борис Арнольдович пребывал в состоянии, близком к прострации, не зная толком, давно ли он так сидит и какое в мире время дня.
Он кинулся на зов так поспешно, что чуть не сломал Нинелино гнездо.
— Тихо ты, медведь, — сказала она с нежностью, — ну как?
Сперва, со свету, Борис Арнольдович не мог ничего разглядеть, но потом его глаза привыкли к полумраку и стали различать детали обстановки.
Нинель, как и подобает матери, светилась внутренним счастьем и умиротворением, младенчик лежал с ней рядом и посапывал. Он уже был тщательно облизан, уже свежая короста темнела на месте перекушенной и перевязанной чем-то пуповины. Младенчик даже уже улыбался во сне, приводя в тихий восторг мать, а также имея в виду привести в точно такой же восторг и папу.
— Копия ты, — сказала шепотом Нинель, чтобы не разбудить ребенка.
— Ага, — выдохнул Борис Арнольдович, пытаясь возбудить в себе отцовскую нежность, но ничего из этого не вышло. Потому что одного взгляда хватило Борису Арнольдовичу, чтобы увидеть всю глубину разверзшейся перед ним пропасти. Странно, девять лет прожил на Острове — и ничего. А тут вдруг…
Ребенок, вне всякого сомнения, был мужского пола, был, вне всякого сомнения, гол. Но не так, как бывает гол человек, а так, как бывает гол суточный звереныш. То есть гол с перспективой.
«Ну вот и все, — мелькнуло в голове у молодого, но еще не окончательно счастливого отца, — и шлюпка не нужна, и все прочее ни к чему…»
— Почему ничего не говоришь? — пытливо заглядывая в глаза, осведомилась Нинель.
— А что говорить? — пожал плечами Борт Арнольдович, пытаясь уйти от того ответа, который от него ждали. — Что говорят в таких случаях? Ах ну конечно! Спасибо, что ты подарила мне сына, я очень взволнован и счастлив. У меня даже нет слов от радости. Не знаю, что еще…
— Эх, ты! — не очень-то огорчилась Нинель. — Лицемер несчастный, я же вижу тебя насквозь!
Она была не в том состоянии, когда что-то внешнее могло всерьез огорчить или обрадовать.
— Ладно, уходи, мы от тебя устали. Все вы, отцы, одинаковы, до всех вас не сразу доходит.
Борис Арнольдович охотно повиновался, его всегда тяготили подобные перемены в семейном положении, ему действительно требовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к переменам, а потом и полюбить их. Хотя, конечно, данная перемена была отягощена крушением больших жизненных планов.
Борис Арнольдович ускакал туда, откуда виднелось море, а также проступающая сквозь песок шлюпка, с некоторых пор это было его излюбленное место. Он уединился в укромном закутке среди мощных вечнозеленых листьев и отдался печальным мыслям, которые кружились в мозгу, словно мусор в водовороте.