13.
2 июня 1942 г.
Мое сердце, моя любовь.
Милая Валюшенька, в теплый весенний вечер как-то особенно чувствуешь, что недостает тебя, моего друга, жены моей верной, помощницы в жизни.
Счастливая, счастливая и иногда даже, кажется, неповторимая пора жизни с тобой в не разрушенном Ленинграде, неужели она не вернется. Нет, это не может быть. Воспоминания о тебе освежают мою душу и служат для меня источником наслаждения.
Я сейчас вижу – вот ты взглянула на меня и улыбнулась. Твой голос… Я, кажется, готов заплакать – слезами любви и восторга – перед твоим образом, твоими страданиями в осажденном городе. Сейчас я ловлю себя на том, что задумался – мои мечты неясны, расплывчаты, но они все полны надеждой на светлое счастье и чистую любовь к тебе. Пусть только настоящая суровая жизнь не оставит следы в наших сердцах, кроме воспоминаний.
Лишь бы скорей кончилась война. Милая Валюшенька, ты мне не ответила, как же ты решаешь вопрос с эвакуацией. Нужно все-таки уезжать. Ты и так довольно долго ждала. Ведь есть у нас в России люди, которые не видели войны. Живут себе как ни в чем не бывало. Даже вблизи фронта встречаются крестьяне – звери, которые – кроме наживы – ничего от войны плохого не имеют. Накопили всяких вещей – на ряд лет. Все у них есть. Хлеба запас на многие годы. Сухари. Консервы. Военных используют для себя. Даже странно – как умеют приспосабливаться люди. Если, конечно, подобных людей можно считать за людей. Для родины, войны они ничего не делают.
Я сожалею, нужно было бы убедить тебя быть со мной. Рентгенотехником ты бы смогла быстро стать и работать, а не умирать с голоду.
Стоит дождливая погода, поэтому на нашем фронте никаких особенных активных действий нет. Нельзя закопаться в землю. О других фронтах мы ничего не знаем. Газеты получаем редко, радио нет. Питание в тылу армии сносное, кое-что меняем на хлеб у населения – молоко, яйца. Если бы ты приехала, ты бы не пожалела – поправилась. Настаивать я перед тобой не могу <так!>, так как это бесполезно. Убедить тебя в этом вопросе трудно. Нужно, Валюшенька, дорогая, уже думать о своей жизни. Нельзя же голодать много месяцев. Следовательно, раз трудно, нужно все бросать и ехать ко мне, Оле, Борису. Из-за бездорожья имеются затруднения с бензином, спичками и т.д. Поэтому приехать к тебе – это почти нереально. О Вадике и маме ничего узнать не могу. Писем ни от кого последнее время не получал. Как Ниночка? Сердечный привет <нрзб>, Коле.
Любящий тебя твой Сергей.
Есть, есть, читатель, любовь, верность, преданность, долг, честь. Как отец мечтал прорваться к матери в блокадный Ленинград, увы, они увиделись лишь в 1946 г. (пять лет в разлуке). Он, конечно, не представлял масштаб голода в блокаду, иначе из великодушия не писал бы о хлебе, молоке, яйцах и консервах.
14.
4 июля 1943 г.
Милая Валюшенька!
Я вновь в пути, в новом госпитале. Вновь поток раненых. Когда же будет конец. Из газет ты уже знаешь, что у нас были бои местного значения. Но это дало нам интенсивной работы на много дней. Переезды, сборка, работа и так день за днем. Тревога, избы, ненормальное питание, отрыв от тебя – вот моя жизнь.
Пожалуй, и писать даже нечего. Картинки фронта тебе знакомы не меньше, чем мне. Бог войны ТОР <так!> – все еще торжествует. Устаешь от его лицезрения. Одиночество меня также гнетет. Кругом народу много. Но друзей нет. А тебя и в принципе никто не может заменить. Я люблю тебя, родная. И это все. Следовательно, ты не беспокойся. Два года это большой срок, да и еще протянутся годы, ну, ничего. Увижу и тем буду с тобой<так!>. Какая-то тишина. Ждем бури и конца войны. Тогда, вероятно, и приеду. Пиши мне, родная. Привет Ниночке. Крепко целую тебя и обнимаю. Сейчас на машине и еду «домой». Холодно и дождь. Твой Сергей.