Последний располагался в том же комплексе, что и гориллий. Центром комплекса служили четыре внутренние, то есть невидимые для посетителей, комнаты — по две для людей и для горилл, — где животные спали по ночам. Внешние стены были окрашены в оранжевый и желтый; внутри имелись ниши и полки. В зоопарке жила всего одна пара горилл, поэтому им отвели комнаты поменьше, большие же занимала целая стая людей. Из каждого вольера имелся выход на игровую площадку, где живущие в неволе люди могли играть и бегать, — там были толстые канаты, подвешенные к крыше, столбы с веревками между ними и разнообразные турники и ручки, укрепленные на удобной для зверей высоте.
Буснер и Саймон подчетверенькали к левой части комплекса и очутились перед стеклянной комнатой, где находились люди. За ними уже наблюдала группа шимпанзе — все, как один, прижались носами к стеклу, наверное пытались обмануть собственное отражение. Все непрерывно вокализировали и жестикулировали:
— «ХуууГраа» посмотри вон на того, он чистит банан!
— «Хуууу» наверное, это самец.
— «Гррруууннн» а что задумал вот этот, он что «хуууу», играет?
Саймон совершенно не желал близко подходить к стеклу — еще чего, он же увидит, что там внутри, поэтому стал поодаль и принялся разглядывать, как животные смотрят на животных. Интересно, им приходило в голову, как глупо, как по-идиотски выглядят они сами? Вот какой-то крепко сбитый самец громко ухнул, обращаясь к своей самке-спутнице, — что там у нее на голове? У нее же шерсть пострижена, как у людей, — точь-в-точь крашеная блондинка, корни волос черные, концы белые. Во всяком случае, Саймон был именно такого мнения.
— Посмотри, какие вон у того урода стертые зубы «вррааа»! — захихикала самка, покопалась в толстой шерсти на лапе своего самца, поклонилась ему и оперлась поудобнее об ограду, чтобы представить свою седалищную мозоль в лучшем свете.
Поблизости стояли и другие шимпанзе, со странными глазами — не глаза, а вертикальные щели, — все, как один, с видеокамерами в лапах; они снимали друг друга, становясь в позы, которые, как им казалось, повторяли позы людей в вольере. От этой картины Саймона чуть по-настоящему не вывернуло наизнанку. Он дернул Буснера за лапав пиджака и забарабанил по ладони:
— Почему у них такие странные глаза «хуууу»? Они такие узкие, а шерсть на головах гораздо чернее и больше блестит, чем у других.
Буснер поглядел на экс-художника, от удивления подняв брови:
— Потому что это японцы, Саймон, и, будьте так добры, жестикулируйте понезаметнее, я не поручусь, что они не знают английские жесты.
Но пациент и не думал обращать внимания на ученого консультанта больницы «Хит-Хоспитал», любопытство оказалось сильнее. Там, за стеклом, двигались какие-то серые, размытые фигуры, то появлялись, то исчезали. Саймон пробрался сквозь заросли передних и задних лап и в конце концов прижался мордой к стеклу, Буснер не отставал, держа лапу у него на плече, готовый подавить любое проявление агрессии с его стороны. Так вот они какие, подумал художник, впервые увидев людей с того часа, когда Сарино тело встало оргазменным дыбом под его тазом-тараном. С того дня, как все его любимые и знакомые поросли шерстью, и до этой минуты Саймон мордозрел только обезьян.
Один из людей стоял к Саймону спиной, примерно в четырнадцати ладонях от стекла. Двое других лежали на спальной полке у правой стены, спина к спине. Еще один лежал без движения мордой вверх на соломе, на его вздымающемся животе прыгал детеныш. Первым делом Саймон, конечно, обратил внимание на человеческие ягодицы. Они были одновременно до неприличия невыразительными и смехотворно страстными, пышными, больше походили на отбеленные мячи для пляжного волейбола, чем на части тела. И выглядели тем более обнаженными, открытыми, что в остальном тела людей были в известной мере покрыты шерстью. Саймон не мог определить, где самки, а где самцы, но у всех, за исключением детеныша, имелась обильная поросль в районе паха, а у некоторых шерсть росла также на груди, руках и ногах.