— Знаете, эти люди кажутся мне весьма «ух-ух-ух» примечательными, я ожидал увидеть нечто совсем иное.
— Ну, полагаю, что люди, выращенные в неволе, значительно отличаются от своих собратьев в дикой природе.
— И чем же именно «хууууу»?…
Отзнака Саймон не получил — раздались громкие звуки, словно кто-то передвигал какие-то металлические предметы, отмыкал засовы, открывал калитки, снимал с замков цепи. Саймон отметил, что если до сих пор люди передвигались с подчеркнутой расслабленностью, как пациенты, которым колют ларгактил, то сейчас, услышав шум, ожили. За исключением ваньки-встаньки неопределенного пола, все повскакали на задние лапы и двинулись своей странной походкой к двери в левой стене вольера.
Один из взрослых, самец, хотя и не такой большой, как мастурбатор, ниже ростом, крепче сбитый и с более редкой шерстью в паху, попробовал повоевать с последним за место в очереди, толкая его плечом. Большой самец открыл дряблую пасть, обнажив ряд мелких, гнилых зубов. Саймон ожидал какой-то осмысленной вокализации, чего-то, что он обозначал как «речь», но пережил ужасное разочарование — самец издал только низкий, гортанный рев. Такой низкий, что задрожали стекла вольера.
Самец еще некоторое время поголосил, а затем хорошенько огрел наглеца по шее, так что тот отступил на несколько шагов, а потом и вовсе отошел к стеклу. Саймон снова получил возможность изучить взгляд его пустых глаз.
— Видите, — застучал Буснер по загривку экс-художника, — вот как у людей устроена иерархия подчинения. Очень грубо и примитивно.
Остальные люди один за другим проходили в дверной проем, нагибаясь, чтобы не задеть притолоку. Самец, только что пытавшийся стать вторым, собрался с мыслями и последовал за прочими.
— «Ааааах», — провокализировал детеныш-сосед Саймона, а затем схватил его за заднюю лапу и застучал: — Бедный, бедный, его забыли, его забыли!
Саймон очень удивился — он без малейшего труда и тем более без ужаса пережил прикосновения шимпанзе-детеныша. Отставший человек направился к двери, но почему-то не нагнулся в нужный момент — его голый череп с размаху стукнулся о притолоку, раздался треск, человек упал на спину, шмякнулся в солому, на подушку своих ягодиц. Шимпанзе разразились непринужденным, веселым, бурным хохотом.
Саймон причетверенькал в ярость. В неистовую, не знающую границ ярость. Он повернулся мордой к Буснеру:
— «Вррраааа!» Это мерзко, отвратительно! Как они смеют не жалеть этих несчастных!
— «Хуууу» Саймон, вы сто раз правы, но все же давайте не будем привлекать к себе излишнее внимание. — Диссидентствующий специалист по нейролептикам отвел своего необычного пациента в сторону от других шимпанзе, которые никак не могли успокоиться, хватаясь за животы и бока. — Вы должны понять, что вид человека, стукающегося головой о неподвижный предмет, есть самая древняя, архетипическая форма клоунады «хуууу».
— Что вы хотите показать «хуууу»?
— Ну, человек гораздо хуже ориентируется в пространстве, чем шимпанзе. Его способности к экстрацепции — интуитивной оценке расстояния до объектов и их положения в пространстве — крайне ограниченны, можно показать, их вообще нет. Потому-то шимпанзе-клоуны всегда брали за образец человека. Человек — воплощенный клоун. В цирках шимпанзе часто одеваются людьми, бегают, сталкиваются друг с другом, спотыкаются и так далее, понимаете «хуууу»?
Саймон понимал и видел очень много вещей сразу. Над вольерами для гиббонов он видел вдалеке колышущиеся на ветру деревья Риджентс-Парка. Видел эмблемы общества поддержки лондонского зоопарка — «На страже жизни» — на куртках некоторых стоящих поблизости шимпанзе, видел трех своих детенышей, вот они смеются, шлепая от автомата с кока-колой к вольеру для панд, а вот автомат по продаже эмблем общества раз за разом оглашает окрестности своей глупой мелодией из пяти идиотских нот, а вот вольер для шимпанзе. Вот его детеныши бегут, легко, вприпрыжку, как можно бегать только в детстве, в этом райском времени, когда еще не нужно экономить энергию, сдерживать ее, управлять ею. Тела мальчишек, такие изящные, такие стройные, такие непохожие на тела люмпен-животных, чьи размазанные фигуры он видел сквозь толстое стекло вольера. Две противоположные, несовместимые картины разрывали Саймона надвое, он чувствовал себя как ребенок, который открыл дверь и уткнулся в нее носом, так что один глаз видит комнату, а другой — коридор, видит две разные перспективы, которые невозможно соединить в одну. Саймон заглянул в коридор своей жизни. Саймон — человек высокого роста. Он бился головой о сотни притолок, планок, столешниц и фонарных столбов. Неужели в этом и заключается его человеческое достоинство? В бамах и бумах, каждый из которых — он и эту подробность помнил — заключал в себе знание, что столкновения можно было избежать, если бы не причина порождала следствие, а наоборот.