Моя рука начала дергаться, словно умирающее животное, брошенное на дороге. Легион наблюдал за ней несколько секунд. Потом, откинув голову, стал разглядывать меня, словно я находился по другую сторону стекла в зоопарке.
И вбил гвоздь через второй палец.
Я закричал.
— Мы убьем тебя, Дэвид, — сказал он.
Я закричал снова, пытаясь заглушить боль и его голос. Но он хладнокровно дождался, когда я замолчу, полез в карман фартука и достал шприц.
— Но сперва ты почувствуешь… — он поднял иглу, — каково быть воскрешенным.
* * *
Я умирал быстро.
Все звуки утихли. Свет превратился во тьму. Потом тьма рассеялась, и я увидел себя. Мое почти нагое тело примерзло к кресту. На запястьях были браслеты наручников. Легион наблюдал за мной снизу. Я видел все: свое темя, гвозди, следы ударов плети на спине. Я был в сознании. Ощущал руками древесину креста, внутренний голос повторял мне снова и снова, что я еще не мертв.
Но потом что-то переменилось.
Мне показалось, будто крохотное, еще сохранившееся у меня самообладание начало исчезать. А когда это прошло, передо мной стали разворачиваться сцены из прошлой жизни. В лесу с отцом. Сидение у его кровати, когда он умирал. Знакомство с Деррин. День, когда я сделал ей предложение. День, когда нам сказали, что мы не можем иметь детей. День, когда она попросила меня найти пропавшую девушку.
«Для тебя это в самый раз, Дэвид».
Снова ее голос. А после него иная тьма: всепоглощающая, пока не осталось только эхо голосов, которые я любил.
А за ними слышался рокот волн.
Напоминающий шум моря.
СЕМЬЯ
Четверо членов группы вскапывали клумбы возле «Вифании». За ними наблюдали мужчина и женщина. Он забывал теперь очень многое — даты, лица, разговоры, которые обещал хранить в памяти, — но их имена помнил. Мужчину звали Стивен, это был первый человек, которого он встретил, приехав на ферму. А женщину — Мэгги. О ней он почти ничего не знал и вряд ли хоть раз общался. Но ее лицо было ему знакомо. В темном уголке сознания, где хранилось то, чего он решил не уступать им, жило воспоминание, как она склонялась над ним и выдергивала зубы.
Стояла ранняя весна. Земля была влажной. Он поддевал лопатой навоз и откидывал в сторону. Чуть дальше он видел Розу, девушку, как и он, наказанную пребыванием в комнате с кольцами. Он хорошо ее помнил. Они три дня провели в этой комнате, пока Розу не увели. Она с ним разговаривала и кое-что рассказала. А потом ее перевели на следующую часть программы. Теперь она выглядела лучше — не такой серой, слегка румяной, — но как будто едва его помнила. Иногда большие ясные глаза Розы останавливались на нем, и мозг ее напряженно пытался восстановить в памяти, где она его видела, и о чем они говорили. Но, как правило, она смотрела сквозь него, словно он был призраком, витающим над полями фермы.
Он вогнал лопату в землю и почувствовал, как задрожал черенок. Пальцы на миг пронзила острая боль. Он повернул левую руку ладонью вверх. На подушечках, где некогда находились капиллярные линии, были пятна гладкой белой кожи. Полдюйма в диаметре, почти круглой формы. Перевернув руку, он увидел такие же раны под ногтями. Только когда ногти отросли, пространство вокруг ран полностью не закрылось — и никогда не закроется, углубленное, словно паз; бескровное, бесцветное пятно кожи.
Последняя стадия программы.
Эта программа уничтожала и перестраивала их, готовила к новой жизни. Свободной от воспоминаний о наркотиках, изнасилованиях, побоях. Но и обо всем прочем, что они некогда делали. О местах, где бывали. О людях, которых любили. К концу программы они забывали о первой жизни. У них не было прошлого.
Только у него оно было — и всегда будет.
Он сунул руку в карман и коснулся края полароидного снимка. Доставать его не требовалось. Он помнил каждый дюйм. И знал, что сделает с ним, если представится такая возможность. Он противился программе с самого начала. И воспоминаний, которые сумел удержать в кармане и в голове, им никогда не обнаружить.
Он подъезжает к бровке и заглушает мотор. По ветровому стеклу слева направо идет трещина. В углу над рулем видна кровь. Много крови.
Он вылезает наружу и запирает дверцы.
Передняя решетка машины сломана, одна фара разбита, на капоте кровь. Разбрызганная, будто краска. Залившая фары, бампер и номерной знак. Он поворачивается и смотрит на дом.
В окне видит отца.
Он быстро идет по дорожке, поднимается на крыльцо и открывает парадную дверь. В доме пахнет жареным. В кухне отец, передвигает сковородку и сперва не замечает его, потом поворачивается и вздрагивает.
— Ты напугал меня, — говорит отец, оглядывая его с головы до ног. — Что случилось?
— Папа, я это сделал.
— Что сделал?
— Ал.
— Что с Алом?
— Я с ним разобрался.
Отец улыбается:
— Ты разговаривал с ним?
— Нет. Нет. Разобрался. Как мы хотели.
Отец хмурится:
— О чем ты?
— Мы можем оставить себе деньги.
— Что?
— Деньги, —отчаянно повторяет он. — Мы можем оставить их себе. Делать с ними все, что угодно. Ала нет, папа. Я разобрался с ним. Его нет.
— Как это понять — нет?
— Ты знаешь.
— Нет, не знаю. Как это понять — нет?
— Его нет, — негромко говорит он. — Ал мертв.
Лицо отца вытягивается.
— Ты убил его?
— Да.
— Зачем?
Он хмурится:
— Деньги.
— Деньги?
— Помнишь, мы говорили об этом. О том, чтобы оставить их себе.
— Ты убил его ради денег?
— Ради нас.
— Не впутывай меня в это.
— Папа…
— Не смей меня в это впутывать.
— Но ты хотел оставить деньги. Разобраться с Алом.
— Ты вызвался поговорить с ним, но не убивать.
— Папа, я думал, ты хотел этого.
— Я хотел, чтобы ты урезонил его.
— Но ты сказал мне…
— Я сказал, чтобы ты поговорил с ним.
— Ты сказал, чтобы я убил его.
— Что? Ты в своем уме?
— Ты сказал, чтобы я это сделал.
— Что тебе, черт возьми, взбрело в голову?
— Это я сказал, что не хочу его смерти.
— Что тебе взбрело в голову?
— Ты хотел его смерти, папа. Я это сделал по твоему желанию. Сделал ради тебя. А теперь ты отрицаешь, что говорил это.
— Я не говорил, чтобы ты убил его.
— Ты го…
— Нет! Помолчи и подумай, что ты наделал. Ты хоть понимаешь, что натворил? Тебе нельзя было даже появляться здесь. Нужно было бежать и прятаться.
— Что?
— Где Ал?
— Ты хочешь, чтобы я подался в бега?
— Где Ал?
— На автостоянке.
— Возле стриптиз-клуба?
— Хочешь, чтобы я сбежал?
— Возле стриптиз-клуба?
— Да.
— Ты оставил его там?