Стражники толкнули их в спину, и все трое упали на колени перед помостом, на котором сидел судья, ткнулись лбами в пол и так остались лежать.
Первым судья допросил горбуна:
— Как твое имя?
— Умин, — ответил горбун, — нет имени.
— Твое ремесло?
— В счастливые времена я работал кистью и тушью, теперь живу милостью этой женщины.
— Ты напечатал эти деньги?
— Я вырезал доски для денег и глиняную печать. Но у меня не было киновари, и поэтому я не мог приложить печать к оттиску.
Стражники предъявили деньги, которые были найдены при обыске в комнате горбуна. Действительно, на бумажках был один черный рисунок, а алой императорской печати не было.
— Кто ставил печать? — спросил судья.
— Не знаю, не видел.
Тогда судья спросил тетку:
— Откуда у тебя эти деньги?
— Я нашла их на улице, — ответила тетка, но судья сердито возразил:
— То ты говоришь, что тебе дал их горбун, то ты нашла их на улице. Скоро ты скажешь, что я сам их тебе подарил, — и велел бить ее, пока не сознается.
Не успела гибкая трость засвистеть, разрезая воздух, и не коснулась еще теткиных плеч, как она закричала:
— Я скажу всю правду!
И судья сказал:
— Говори.
— Я осталась вдовой и не знала никакого ремесла, кроме домашнего хозяйства, а вести мне его было не на что, — начала тетка свое признание. Худое ее лицо ходило ходуном, но говорила она отчетливо и громко, видно считая себя несправедливо обвиненной жертвой. — Чтобы не прожить в недолгий срок то немногое, что у меня осталось, я начала давать деньги под залог. Большей частью ко мне приходили за помощью люди, с которых не наживешься, — поденщики, носильщики, мелкие ремесленники. Никак не удавалось мне отложить деньги на старость, а я бездетна, и некому будет обо мне позаботиться, когда я не в силах буду сама себя пропитать. Я видела, как богато живут купцы и чиновники. — Тут тетка нагло подмигнула судье, но тотчас уныло опустила углы рта и заговорила плаксиво: — И я видела, как едва влачат жалкую жизнь те, кто трудится. Ах, отвратительны мне стали ежедневные мелочные расчеты. Самый воздух в переулке казался гнусным. Почему бы, думаю, — и тетка кокетливо хохотнула, — почему бы мне не стать богатой и прожить в радости до преклонных лет. Почему, а? Но пути к богатству я не видела. А тут я встретила этого горбуна. Глаз у меня — ой! — острый. Я увидела его способности и заметила, что он нищий. Я стала его прикармливать. Совсем приручила. Уж он, верно, думал, я сама милосердная богиня Гуань-ин. По моей просьбе и чтобы выразить свою благодарность, он вырезал доски для печатания денег и сделал глиняную печать. Но киноварь я ему не дала. — Тут тетка хлопнула себя по бедрам и опять коротко захохотала, сама восторгаясь своей мудростью. — Ведь дай я ему киноварь, он сам бы мог поставить красную печать и сам воспользоваться готовыми деньгами. Печать я ставила сама, и деньги складывала в сундук, но еще не решалась их тратить. Но я видела, что соседи косятся на меня. — Лицо тетки исказилось ненавистью. — Я все видела! Я слышала, что они шепчутся за моей спиной, будто я даю деньги в рост и, наверно, немало их наростила. Ах, мне п;пи страшно! Каждого человека, который ко мне входил, я боялась. Сейчас убьет и ограбит. Пора отсюда уезжать, где-нибудь подальше купить домик и одну-двух рабынь, дожить жизнь в спокойствии. Вчера, в недобрый час, я вынула деньги из сундука, чтобы разменять их на настоящие. — Тетка вдруг замолчала, обвела взглядом залу, глаза у нее расширились, и она вдруг увидела и палачей с палками, и судью на помосте, и за его спиной зверя цилиня — символ справедливости. Страшно побледнев под румянами, она вдруг покачнулась, и ее блуждающий взор остановился на Маленькой Э. Тогда она сказала тихо, но твердо: —Эта девочка, Маленькая Э, сирота. Она не знала, что деньги фальшивые. Послушная мне, она заходила в лавки и покупала, что я прикажу, не подозревая дурного.
Когда она замолчала, судья подумал и сказал:
— Девочку отпустить. Она невиновна.
С Маленькой Э сняли кангу, и она, дрожа и плача, села в дальнем углу.
— Деньги, которые печатал горбун Умин, нельзя признать фальшивыми, — продолжал судья. — Поскольку не было на них печати, вовсе они и не были деньгами, и никто бы их у него за деньги не принял. Но без его помощи женщина Сюй не могла бы совершить преступление, и, следовательно, он также подлежит наказанию и следует ему по закону дать сто семь ударом палкой. Однако, принимая во внимание, что ему больше семидесяти лет, наказание может быть заменено штрафом.