— Ты погоди, погоди! — Она вся подавшись вперед, суетливо передвигая непослушные ноги по дорожке палисадника, заторопилась к калитке, возле которой ждала почтальонка Мария Анохина. Старухе казалось, что она бегом бежит. В душе ее возникли и росли обида, беспокойство: как это нет в списке? Почему?
— Чей-та я не поняла? Ты чо, ай не знаешь, что я вдова? — спросила она тревожно.
— Я-то знаю… но я по списку даю, — показала ведомость почтальонка. — Тебя здесь нет!
— Почему так? — пробормотала тихо, с горечью Лексевна. — Где же этот список составляли?
— В районе, где же еще.
— Как же быть-то, а?
— В район ехать надо. Там узнавать.
— Куда ж я такая. Я до лавочки вон, — кивнула старуха в сторону избы соседки, — час ползу! Ты-то не скоро в район поедешь. Может, узнаешь, а?
— Дня через три собиралась… Схожу, узнаю, — согласилась почтальонка.
Три дня ждала старуха, когда Мария Анохина поедет в Уварово, три дня не проходила обида в ее душе. Украли Сережины деньги, украли, горевала она. Даже на вдовьи деньги позарились, вдову не пожалели.
В тот день, когда Мария уехала в район, старуха с раннего утра не находила себе места, ждала двух часов, когда должен был вернуться автобус из Уварова. В час дня Лексевна выползла на крыльцо, села на ступени и стала с нетерпением, с внутренней дрожью, доходившей до слабости во всем теле, до боли в слезящихся глазах, глядеть сквозь кудрявые кусты ветел у реки на дорогу, смотреть — не мелькнет ли там автобус с Марий Анохиной, которая везет весточку от мужа. Наконец бело-голубой автобус появился, замелькал сквозь кусты, проплыл неторопливо по дороге. Лексевна привстала, чувствуя сильное волнение проводила его глазами, пока он не скрылся на повороте за деревьями. Старуха не могла сидеть на месте. Крепко ухватилась дрожащей рукой за столб крыльца, задом, осторожно опуская ногу в тапке со ступеньки вниз, на землю, сошла с крыльца. Взяла палку и, опираясь на нее, заковыляла по палисаднику, остановилась возле березы, обняла ее теплый ствол, замерла. В памяти всплыло, как она искала Дом инвалидов в Смоленской области, где был Сережа, как он испугался, побледнел, когда увидел ее, а потом не смог сдержать слез. Они текли и текли из его глаз, никак не могли остановиться.
Сережа, когда она вошла в палату, сидел на кровати в белых кальсонах, в белой исподней сорочке и, покашливая, рассказывал что-то веселое своим соседям по комнате. Было раннее утро. Все проснулись, но еще не поднимались с кроватей. Не таким представляла Лексевна в своем воображении мужа, когда искала его и ехала сюда, видела она его жалким, немощным, прикованным к постели, жаждала быть сиделкой, кормить его с ложечки, а перед ней сидел на первый взгляд крепкий, с небритой с ночи щетиной на щеках, здоровый мужик, худощавым обликом своим отдаленно напоминающий мужа, словно это был его старший брат. То, что у него нет руки и ноги, не было заметно. Лексевна кинулась к испуганному мужу, обхватила его руками так, что он застонал от боли, закашлялся, и тут только она почувствовала обрубок левой руки.
Старуха успокоилась у березы, отдохнула, вернулась к крыльцу, села на нижнюю ступеньку, стала смотреть на луг, ожидая, когда там появится почтальонка. Теперь недолго ждать. То, что Мария привезет деньги, Лексевна не сомневалась. Когда Анохина показалась на лугу, старуха не выдержала, пошла к калитке, чтобы встретить ее. Почтальонка была в новом голубеньком платье, серьезная, озабоченная. Шла как-то неуверенно, неохотно. Старуха догадываться начала, почему она так идет, забеспокоилась, крепче вцепилась пальцами в теплые деревянные планки калитки.
— Ну как? Привязла? — спросила она, чувствуя, как ее ноги от волнения начинают слабеть.
— Не дали…
— Как же так? — испуганно, неуверенно пробормотала Лексевна. Ей нестерпимо захотелось сесть, но не на что было.
— Там, в собесе, рыжая соплюшка, — начала рассказывать Мария Анохина, — спрашивает у меня: муж-то ее, твой, то есть, инвалид войны, умер когда? В пятьдесят первом? Что ж она, за пятьдесят лет замуж не вышла?
Слова Марии оглушили старуху. Она увидела себя на миг у веялки возле вороха теплой синеватой ржи на колхозном току пятьдесят лет назад, вновь услышала тонкий испуганный голос Вальки, десятилетней девочки, которая бежала, плача, по лугу к току и кричала ей издали: «Дядя Сережа помер!» Сердце у старухи зашлось, задрожал подбородок, обильно потекли слезы по серым морщинам щек, стали капать на грудь, на старый выцветший и застиранный халат, бывший когда-то коричневого цвета с мелкими желтыми цветочками. Лексевна, должно быть, забыла о почтальонке, не слышала, что она продолжала рассказывать, как ходила к начальнице собеса, и что та обещала разобраться и выплатить деньги вдове инвалида войны. Не дослушав ее, старуха повернулась и пошла назад, к крыльцу, шла она нетвердо, но не останавливалась отдохнуть. Мария Анохина, глядя ей вслед, скорбно и жалостливо покачала головой и потихоньку направилась домой, думая о Лексевне, которая всю жизнь проишачила на государство, а оно приласкало ее на старости лет за эти труды, плюнуло в лицо. Эх-хе-хе!