И он рассказал гациендеру немногое, что узнал о намерениях степных разбойников. Дон Августин был человек, чья юность прошла в беспрерывных стычках с индейцами, воинственный дух его нисколько не ослаб, несмотря на преклонность лет.
— Даже если бы их было десятеро, — воскликнул он, — то нам стыдно трусить перед этими негодяями и прерывать из-за них наши развлечения, впрочем, как вы правильно заметили, нас слишком много, чтобы опасаться их.
— Теперь я могу себе объяснить и тревожное поведение Озо, — ответил охотник, на буйволов, — он чуял приближение друзей и врагов. Видите, он не тронулся с места при приближении этого молодого воина. Можете вполне положиться на его инстинкт и умение различать друзей и врагов.
Несмотря на все предосторожности, перед наступлением ночи Энцинас взял свое ружье и, кликнув верного и надежного пса, пошел осматривать окрестность Бизонового озера. Дон Августин велел перенести палатку своей дочери и свою собственную на середину площадки, к тому месту, где пылали разведенные костры.
Энцинас вернулся к тому времени, когда товарищи его кончали ужин. Он не заметил ничего особенного, что могло бы дать повод к беспокойству, и вскоре ему удалось успокоить не только господ, но и слуг.
После слуг и господа принялись за свой ужин, состоявший из холодных блюд, которые были привезены вместе с прочими запасами. В некотором отдалении от них уселись вокруг пылающего костра прочие охотники, занятые разговорами о происшествиях дня. Силач Энцинас тоже присоединился к ним, разведенные костры бросали яркий свет, отражавшийся в озере.
— Я для вас кое-что припрятал, чтобы и вам хватило на ужин, — сказал молодой вакеро Энцинасу. — Надо, чтобы каждый получил то, что ему следует; в особенности грешно забывать вас, ибо вы рассказали нам такие чудесные истории.
Поблагодарив молодого человека за его заботливость, Энцинас принялся молодецки уплетать прибереженные для него куски жаркого, но молчание, которое он хранил при этом, не пришлось по вкусу молодому вакеро, который сгорал от нетерпения услышать что-нибудь волнующее.
— Так вы не заметили ничего особенного в окрестности? — спросил он, стараясь завязать непринужденный разговор.
Охотник отрицательно покачал головой.
— А ведь Франциско, пустившийся в погоню за Белым Скакуном степей еще не возвращался.
— За Белым Скакуном степей? — спросил другой загонщик. — Что это за зверь?
— Дивный зверь, — ответил молодой вакеро, — но, сказать по совести, я об этом ничего толком не знаю. Сеньор Энцинас может нам кое-что рассказать.
— Вы ведь его видели! — сказал охотник на буйволов. — И тоже хотели преследовать и чуть было не сломали себе шею. Ведь я вам говорил, что беда случается всякий раз, когда хотят преследовать Белого Скакуна.
— Если бы моя лошадь не была так горяча, она не поскользнулась бы, а если она и поскользнулась…
— То вы не сорвались бы, но ваша лошадь поскользнулась, а потому и делу конец.
— Ба, да это могло случиться со всяким. Дело в том, что заговорщики тоже частенько сваливаются с обрыва вместе со своими лошадьми.
— Это справедливо, но если бы вам приходилось, как мне, таскаться по необозримым степям запада, — возразил Энцинас, — то вы бы знали, что иногда удается встретить белого коня, такого красивого, что другого, подобного ему, не бывало, да еще такого быстрого, что он рысью уйдет дальше, чем другая лошадь полным галопом. И скажите на милость, видели ли вы когда-нибудь другую, более великолепную и легкую лошадь, чем тот белый конь, которого нам случилось узреть сегодня ночью?
— Сознаюсь, мне никогда не попадалась такая лошадь.
— Ну, так я полагаю, что эта лошадь и есть та самая, которую называют Белым Скакуном лугов?
— Что до меня, то я верю! — воскликнул молодой вакеро тоном, в котором послышалось твердое убеждение.
— А что же особенного в этом Белом Скакуне? — спросил другой вакеро.
— Во-первых, его несравненная красота, во-вторых, его беспримерная быстрота, а в-третьих… Ну, сколько, по вашему мнению, будет ему лет?
— Да у него недавно только сошла забелина! — воскликнули прочие охотники.
— Вы сильно ошибаетесь, — серьезно ответил Энцинас, — этому белому коню около пятисот лет.
Со всех сторон послышались недоверчивые восклицания.