Вдруг слабый голос послышался среди окружавшей тишины и привлек внимание воина. При окружавшем его полумраке ему не скоро удалось различить, откуда был слышен призыв. Наконец слабое движение руки, замеченное им между валявшимися трупами, направило его на верный путь. Приблизившись к умирающему, он узнал в нем старого вакеро.
— А, это вы, несчастный Бенито? — произнес ночной блуждатель, между тем как на лице его изобразилось глубокое чувство сострадания.
— Да, — отвечал вакеро, — это старик Бенито, который теперь умирает в пустыне, где он провел всю свою жизнь… Но кто вы такой? Мои глаза покрылись уже туманом; скажите, жив еще Барайя?
— Полагаю, что жив, — отвечал человек, — он теперь преследует индейцев и, вероятно, скоро вернется назад, чтобы в последний раз проститься с вами.
— Мне что-то не верится, — отвечал Бенито, — я отказал Барайе моего старого товарища, старого друга; напомните ему о моем последнем завещании, чтобы он любил его, как и меня…
— Кого же это, ваш брат?
— Нет, больше, чем брат, — я доверил ему моего коня.
— Будьте покойны, я не забуду передать ему ваши последние слова!
— Благодарю вас! — произнес старик. — Дыхание мое слабеет. Индейцам не удалось сломить меня в молодости, когда я попал к ним в плен; они убили меня уже стариком, не успели захватить, это…
Тут слова старика оборвались и голова поникла.
— Это выходит одно на одно, — прибавил он таким слабым голосом, что звуки его слов едва коснулись слуха слушавшего.
— Это был верный, надежный товарищ, — заметил ночной искатель. — Мир да будет его душе!
Между тем дон Эстеван продолжал осмотр разбросанных трупов; наконец, утомившись бесполезным исканием, он медленно повернул к месту, где расстелил попону, погруженный в тревожные мысли. Трупа Кучильо нигде не было.
В лагере опять водворилась тишина, продолжавшаяся на этот раз довольно долго, так что разведенные огни едва бросали слабый блеск. Смешанный шум человеческих голосов и конский топот возвестили о возвращении авантюристов, преследовавших апахов. Дон Эстеван тотчас же направился к ним и стал расспрашивать. Пока несколько всадников, сойдя с лошадей, пробирались между повозками, Педро Диац пустился в объяснения. Кровавый пот капал с его лба.
— Сеньор Эстеван, — начал Педро Диац, — мы не можем похвалиться, что наше преследование было счастливо. Нам едва удалось доколоть нашими пиками всего каких-нибудь двух беглецов, а между тем мы потеряли одного из наших людей. Впрочем, я вам привез тут одного пленного, которого можно будет подвергнуть допросу.
При этих словах Диац, отвязав свое лассо от седельной луки, указал на фигуру, которая была спутана веревкой. То был индеец, которого он безжалостно тащил за собой по земле, невзирая на встречавшиеся камни и колючий кустарник, измочалившие пленника до смерти.
— А ведь он был еще жив, когда я его поймал, — сказал смеясь мексиканец, — но эти собаки-индейцы уж такой народ, что готовы скорее околеть, лишь бы только не заговорить.
Не удостоив эту жестокую шутку улыбкой, дон Эстеван дал знак Диацу, чтобы тот следовал за ним.
Когда они отошли в сторону и все вокруг них затихло, дон Эстеван обратился к своему спутнику со следующими словами:
— Диац, мы теперь приближаемся к цели нашего предприятия; завтра мы уже раскинем наши палатки у подножия вон тех гор; но, чтобы успех увенчал наши усилия, надо постараться предотвратить измену и малейшую возможность помешать нашему общему делу. Хотя вы знаете Кучильо давно, но изучили его плохо. Еще юношей он сделал своим ремеслом предательство тех, к кому он наиболее привязан. Не знаю, какие достоинства наиболее преобладают у него, но подлость наименьший порок этой черной душонки. Он продал мне драгоценную тайну золотых россыпей, скрытых в долине, куда я вас веду, ему удалось ценой убийства своего верного спутника сделаться единственным обладателем этой тайны. Поэтому я всегда не доверял Кучильо, и его исчезновение этим вечером сильно меня беспокоит, хотя это может статься делом простого случая, которые так часто повторяются в этих пустынях; но нападение, которое нам чуть не стоило жизни, подтвердило мое подозрение. Апахи были сегодня только орудием в его в руках и невольными соучастниками его замыслов!