— Если ты поклянешься честью воина и прахом твоих предков, что пощадишь жизнь троих моих спутников, я приду к тебе один и без оружия и принесу кожу с моего черепа. Это доставит ему радость, — присовокупил тихо бедный Розбуа.
— Ты что, с ума сошел, что ли? — воскликнул Хозе, вскакивая, подобно раненому тигру.
Фабиан метнулся к старику.
— При первом вашем движении, чтобы перейти к индейцам, я убью себя, — произнес юноша с жаром.
Розбуа вздохнул и улыбнулся.
Между тем предводитель апахов не спешил отвечать на последние слова Розбуа, вероятно соображая, как быть; наконец опять раздался его голос:
— Черная Птица требует, чтобы белый воин севера просил о своей жизни, а белый воин севера просит о своей смерти. Мы можем понять друг друга. Вот моя воля: пусть воин севера покинет своих товарищей, и тоща я поклянусь ему честью воина и прахом моих предков, что против нет ничего не будет сделано, но против нет одного; прочие же трое должны умереть.
Розбуа счел недостойным отвечать на это предложение, так как оно было еще постыднее первого предложения Черной Птицы, состоявшего, как, верно, помнит читатель, в том, чтобы трое охотников соединились вместе для общих действий против мексиканцев.
Напрасно прождав некоторое время и не получив ответа от старого канадца, апахский предводитель продолжал:
— Пусть теперь белые в последний раз до наступления их смертного часа, услышат голос индейского предводителя. Воины мои окружили островок и реку с четырех сторон. Индейская кровь пролита, и кровь эта требует мщения! Пусть теперь прольется кровь белых. Но индеец не хочет видеть этой крови, пока она разгорячена волнением битвы; он ее хочет узреть тоща, когда она начнет стыть от ужаса и охладеет от голода. Он захватит белых живыми; когда он будет держать их в своих когтях, не как воинов, а как голодных собак, готовых грызться между собою из-за голой кости, тогда индеец увидит, что находится во чреве людей, превратившихся в зверей от страха и лишений. Индеец сделает себе из их кожи седла и повесит их черепа себе на стремена и на спину лошади, как трофеи. Мои воины будут стеречь остров четырнадцать дней и, если нужно, столько же ночей, чтобы захватить белых людей.
После этих угроз индейский военачальник исчез за деревьями и замолк. Хозе не хотелось, чтобы Черная Птица вообразил, будто белые и впрямь испугались его слов, и поэтому с самообладанием, умеряя охватившее его бешенство, он крикнул вслед индейцу:
— Слушай ты, собака, умеющая только лаять, белые пренебрегают твоими пустыми речами, в которых одни только угрозы; уже один вид острова белых не даст тебе заснуть спокойно!
Но бешенство помешало Хозе продолжать, и за невозможностью говорить он только презрительно сплюнул.
Дикий смех раздался в ответ на эти слова Хозе, который, радуясь тому, что за ним осталось последнее слово, почувствовал себя опять гораздо спокойнее, между тем как на Розбуа угрозы индейца произвели совсем другое впечатление.
— Если бы вы разрешили, — воскликнул со вздохом старик, — сделать так, как я хочу, то я бы все устроил ко всеобщему удовольствию, а теперь уже поздно, так что и не стоит больше говорить об этом деле.
Месяц между тем совсем уже закатился, а отдаленный треск выстрелов совершенно замер, так что при наступившей полной темноте нашим охотникам было вовсе не трудно переправиться на противоположный берег, захватив с собою спасенного ими раненого, если бы к индейцам не прибыло подкрепление. Остававшийся бесчувственным ко всему, раненый находился в лихорадочном состоянии.
— Мы имеем, друзья, — заговорил Хозе, чтобы прервать водворившуюся на острове тишину, — четырнадцать дней. Правда, у нас нет большого изобилия съестных припасов, но я знаю, чем пособить нашей нужде в этом отношении: можно будет заняться ужением рыбы, а это очень кстати, чтобы разогнать скуку.
На шутки Хозе не могли разгладить морщин на сумрачном лице канадца.
— Надо будет постараться употребить в пользу немногие часы, остающиеся до восхода солнца, — произнес Розбуа.
— Для чего? — спросил Хозе.
— Для нашего спасения, для чего еще? — ответил тот.
— А как это устроить?
— В том-то вся штука! — хмыкнул Розбуа. — Сейчас именно в этом вся трудность. Ты ведь умеешь плавать, Фабиан?
— А как бы иначе я мог спастись из пучины вод Сальто-де-Агуа?
— Твоя правда! Мне кажется, что у меня от страха все мысли перепутались в голове! Не удастся ли нам прорыть в острове нору, сквозь которую можно пробраться в реку? Теперь так темно, что, может быть, индейцы не увидят, как мы спустимся сквозь это отверстие в воду, и нам удастся, таким образом, достигнуть какого-нибудь отдаленного пункта. Постой-ка, надо прежде попробовать.