После этих слов Фабиан ждал с невыразимой боязнью ответа Медиана, но последний молчал, неподвижный и мрачный.
Тогда Диац подошел к судьям и обвиненному.
— Я выслушал, — сказал он, — с нераздельным вниманием обвинения, произнесенные против дона Эстевана де Арехиза, о котором я также знал, что он пользуется титулом герцога Армада. Смею ли выразить откровенно мое мнение?
— Говорите, — сказал Фабиан.
— Одно мне кажется сомнительным. Я не знаю, совершено ли в самом деле этим благородным кавалером то злодеяние, в котором его обвиняют, но, допуская справедливость всего этого, все же рождается вопрос: имеете ли вы право судить его? По законам нашей границы, только ближайшие родственники убитого имеют право требовать крови виновного. Дон Тибурцио прожил свою юность в этой стране, я знавал его приемышем гамбузино Марка Арелланоса. Кто докажет, что Тибурцио Арелланос сын убитой женщины? Как мог бывший матрос, этот охранник, находящийся теперь здесь, признать после стольких лет в стоящем здесь юноше ребенка, которого он видел только одно мгновение, и то в туманную ночь?
— Отвечайте, Розбуа, — холодно сказал Фабиан.
— Во-первых, должен вам сказать, что я видел ребенка, о котором идет речь, не только одну минуту в туманную ночь. Я в течение двух лет после того, как избавил его от неминуемой смерти, прожил с ним вместе на корабле, на который я его перенес. Черты сына не могут врезаться сильнее в память отца, чем черты этого ребенка запечатлелись в моей. Сказать ли теперь, как я его узнал? Когда вы путешествуете в саванне, где нет дорог, вы сообразуетесь с течением ручейков, вы обращаете внимание на вид деревьев, на характер их стволов, на покрывающий их мох и звезды небесные. Если вы в последующее затем время года — двадцать ли лет спустя или раньше — возвратитесь туда, неужели вы не узнаете звезду, дерево или ручей, несмотря на то что дождь увеличил или солнце наполовину иссушило ручей; несмотря на то что ствол его стал толще, что мох на нем стал чаще и гуще, что полярная звезда переменила свое место?
— Без сомнения, — возразил Диац, — человек, привыкший к саванне, не будет введен в заблуждение подобными переменами.
Канадец перебил искателя приключений и продолжал:
— Разве вы, встретив в саванне незнакомца и перекликнувшись с ним птичьим зовом, не сказали бы: «Этот человек из наших!»
— Конечно.
— Следовательно, и я мог узнать в муже ребенка, как вы в разросшемся дереве — знакомое деревцо, как вы узнали ручеек, некогда тихо журчащий, а теперь, от прибытия дождевой воды, катящий свои воды дико и шумно; я узнал ребенка с помощью фразы, забытой им в течение двадцати лет только наполовину.
— Но встреча все-таки очень странная! — прибавил Диац, почти уже убежденный истиной, оттенявшей слова канадца.
— Неужели Господь, — торжественно заговорил Розбуа, — Господь, доверяющий бурному ветру, опустошительному потоку и перелетной птице семена деревьев и растений, необходимых на пропитание человеку, для перенесения их с места на место с целью воспроизвести эти деревья и растения иногда на расстояния в сотни миль от тех, которые дали им существование, — неужели Господь не может свести двух существ, созданных по его подобию?
Диац замолк, не имея ничего возразить на восторженные слова канадца, которые выражали непреодолимую, убеждающую силу. Он обратился к Хозе со словами:
— Признаете ли вы приемыша Арелланоса сыном графини де Медиана?
— Кто видел мать хоть раз, тот не может ни одной минуты сомневаться в том, — ответил Хозе. — Впрочем, пусть герцог Армада попытается уличить меня во лжи.
Дон Антонио был слишком горд, чтобы лгать, и не мог отринуть истины, не унизившись в глазах трех членов этого суда и не уничтожив этим последнего средства к своей защите, которые дозволяли ему гордость и тайное желание его сердца.
— Это правда, — сказал он, — этот человек мне сроден по крови, я не могу этого отрицать, не оскверняя моего языка ложью. Ложь — дочь трусости.
Опустив печально голову, Диац возвратился на свое место, не произнеся ни слова.
— Вы слышали, — сказал Фабиан, — я сын женщины, которую умертвил стоящий здесь человек. Я имею право отомстить за нее. Что гласит закон этой пустыни?
— Око за око! — отвечал Розбуа.
— Зуб за зуб! — прибавил Хозе.
— Кровь за кровь! — сказал, наконец, Фабиан.