Глава XXIX
Чтобы оценить опасность, вновь угрожавшую охотникам, нам надо на минуту вернуться к тому месту, где мы оставили Барайю и Ороче, повисшего над бездной.
Барайя действительно без малейшего сострадания разрезал все ремни лассо, так что охотники могли видеть, как тело Ороче, подобное черному облаку, упало в бездну.
Испугавшись того, что он сделал, — скорее не злодеяния, совершенного им, а потери золотого самородка, — Барайя в смущении глядел на пропасть. Но уже было поздно — то, что однажды поглощено яростной пучиной, уже не вернуть назад. Он ревел и бесновался, но тщетно. Первый раз в жизни Барайя после смерти Ороче начал сожалеть о своем полнейшем одиночестве, ибо с ним исчезла также надежда на равную борьбу с обладателями чародейной долины.
Бешенство овладело им. Он решил во что бы то ни стало вытеснить трех охотников с их позиции, так нахально объявивших себя единственными хозяевами долины, и медленно тронулся вперед, намереваясь сообщить свой план пяти или шести авантюристам и вместе с ними вернуться назад.
Но Барайя не подозревал, что на некотором расстоянии за ним ехал Педро Диац.
Вдруг он услышал отдаленную перестрелку. Барайя стал прислушиваться, между тем как холодный пот выступил у него на лбу.
Вскоре перестрелка усилилась.
В страшном испуге Барайя остановился. Ехать вперед или назад было одинаково опасно, однако же он решился поворотить назад. Не успел он привести это намерение в исполнение, как лошадиный топот раздался позади него. Вскоре голос, который в темноте нельзя было различить из-за равномерного топота лошади, дал о себе знать.
Этот голос принадлежал Педро Диацу, который подскакал ближе и над самым ухом Барайи крикнул:
— Это Ороче, если не ошибаюсь!
Для Барайи это был голос мертвого, призывающий его.
В смущении злодей не догадался, что Диац в темноте принял его за Ороче, и Барайя погнал свою лошадь опрометью. Тогда галоп скакавшей за ним лошади сделался быстрее, а голос стал грознее. Несмотря на учащенную перестрелку, Барайя продолжал погонять свою лошадь.
Наконец он обернулся назад.
— Трус, — крикнул ему Диац, преграждая дорогу, — во второй раз я не позволю тебе бежать в моем присутствии.
В эту минуту апахи окружили всадников со всех сторон, так что Барайя против воли вынужден был принять участие в смертельной борьбе, которой он надеялся избежать.
Это-то и были те два всадника, которые были замечены мексиканцами, оставшимися в лагере.
Диацу удалось вырвать из рук одного апаха томагавк, и он принялся с великой ловкостью рубить им врагов. Но поскольку число краснокожих, окружавших его, было слишком велико, он вынужден был искать спасения в бегстве, причем опять попал в долину, где успел предупредить охотников об угрожающей им опасности.
Барайя был взят в плен и привязан к дереву. Его собирались замучить до смерти.
Для убийцы Ороче готовился страшный суд. Несчастный видел, что попал в руки неприятеля, который был еще немилосерднее, чем он сам по отношению к гамбузино, и что он не должен надеяться на пощаду или сострадание.
При огне горевших повозок, свет от которых распространился по всей равнине, можно было видеть, как пленник в смертельном страхе озирался кругом, тщетно ища защиты; ослабевшее от душевных страданий тело его совершенно размякло, так что только веревки, которыми он был скручен, удерживали его ослабевшие ноги от падения.
В ожидании знака, которым Черная Птица должен был открыть празднество, воины, собрав железные цепи и обручи для обивки повозок, принялись выделывать из них разные орудия для пытки пленника, причем некоторые из индейцев заняты были накаливанием этих орудий над костром. Те, у которых таковых орудий не было, острили стрелы и точили свои ножи.
После полной победы, одержанной индейцами, мучительная смерть пленника должна была увенчать торжество дня.
Индеец с необыкновенно злобным лицом первый подошел к несчастному и начал говорить:
— Белые люди, когда их наберется вместе много, бывают болтливы, как попугаи, а когда они привязаны к позорному столбу, то они становятся немы, как рыба в водопадах. Достанет ли у белого духа, чтобы пропеть свою предсмертную песнь?
Барайя не понимал, чего хотелось дикарю, и потому глухое стенание было единственным ответом на слова индейца.
Другой апах подошел к несчастной жертве.
Огромный шрам, нанесенный ударом кинжала, проходил у него через всю грудь, от одного плеча до другого; кровь лилась из раны, несмотря на крепкую перевязку, сделанную из коры.
Обмакнув палец в свою кровь, апах нарисовал им линию от лба до подбородка и громко объявил: