«Ее люди» каким-то образом прознали о ее недомогании и пришли к ней. Босоногие, нищие старики и старухи стучались в дверь черного хода. Донья Эсперанца принимала их в любое время дня и ночи, даже когда боль не отпускала ее. На прощание каждый целовал ее большую руку с пигментными пятнами, тем самым отдавая ей последние почести.
Были и другие посетители. Дородные, одетые во все черное дамы, подруги и родня доньи Эсперанцы. Они пили вместе с ней шоколад, тихо разговаривали по-испански и клялись, что она выглядит заметно лучше и скоро совсем оправится. Каждый день Юта, опять беременная, приносила ей Чарли. По вечерам, плюнув на газеты, Хендрик подолгу беседовал с женой. Он часто вспоминал свой приезд в Лос-Анджелес. Тогда цвела дикая горчица и казалось, что городок со всех сторон окружен золотым морем.
— Это было место, о котором я мечтал. А дальнейшая жизнь, моя дорогая, превзошла самые радужные мои ожидания.
Он говорил, обратив на нее значительный взгляд своих голубых глаз, и она понимала, что он — человек, не признающий никаких комплиментов, — хочет тем самым сказать, что прожил с ней счастливую жизнь.
Каждый вечер, до половины десятого, заглядывали сыновья. Они приходили всегда порознь и никогда не встречались в родительском доме. Она подозревала, что это не случайно, но никогда ничего не обсуждала с Хендриком.
Ей очень хотелось получить весточку о своем втором внуке, ребенке Бада и Амелии. Она понимала тщетность этого желания, но ничего не могла с собой поделать. Ей страшно хотелось узнать, кто родился: мальчик или девочка? Как малыш выглядит: светленький он или темный? Ей очень хотелось хоть раз взять его на руки. Но ей только сказали, что Амелия уехала. Она хотела знать почему, но, когда вглядываясь в лицо своего старшего сына, видела морщины от злоупотребления спиртным и переутомления на работе, избороздившие его загорелую кожу, у нее просто язык не поворачивался задать свой вопрос. «Сильные переносят боль труднее», — только и думала она.
Однажды туманным вечером в конце мая Хендрик и Бад вместе ужинали. Донья Эсперанца уже не спускалась к столу, поэтому еду разносила племянница Марии, которая стала поварихой в доме. Она принесла традиционные закуски, суп, вареное мясо и к нему много разных овощей.
Хендрик дожевал последний кусок. Решительно отложив нож и вилку, звякнувшие о тарелку, он спросил:
— Сколько еще времени Амелия и ребенок будут во Франции?
— А кто тебе сказал, что они во Франции? — холодно и хрипло проговорил Бад.
Хендрик заморгал глазами, но не растерялся.
— Ты же именно во Францию ездил, чтобы присутствовать при родах!
Бад уехал из Лос-Анджелеса на следующий день после драки с Три-Вэ. Он очень надеялся найти жену во Франции, куда она однажды уже уезжала, расставшись с ним. В апартаментах на рю Сен-Лазар графиня Мерсье, однако, встретила его криком:
— Что с моей дочерью?! Почему она не с вами?! Почему вы здесь?!
Тревога в ее выпуклых глазах показалась Баду достаточно искренней, и он решил, что ей ничего не известно о местонахождении дочери.
Он нанял лучших французских сыщиков, побывал у всех знакомых Ламбалей, телеграфировал в Кольмар, но ему ответили, что мадемуазель Кеслер совсем недавно умерла. Через три дня он вернулся в апартаменты Мерсье. Тревога осталась в глазах графини, но по выражению ее все еще привлекательного лица Бад почувствовал, что со времени его последнего посещения она уже что-то узнала. «Бесчувственная сука, — подумал он. — Раньше она скрывала от меня болезнь Амелии. Она ничего мне не скажет». Он потребовал от нанятых детективов деятельнее вести поиски и первым же пароходом отправился в Штаты. В Нью-Йорке он задержался, чтобы и здесь нанять целое сыскное агентство. До сих пор ни у французов, ни у американцев не появилось ни одной зацепки. Бад продолжал оплачивать их дорогостоящие услуги.
Хендрик спросил:
— Ответь хоть: девочка или мальчик?
Бад ковырял вилкой кусок маринованного арбуза.
— Бад!
— Лично мне наплевать, существует он вообще или нет.
Хендрик с шумом вобрал в себя воздух, его двойной подбородок дрогнул.
— Ты же видишь, в каком состоянии мать, — сказал он. — Она хочет знать.