— Она жива и дышит, — сказал доктор Марш. — Мы с сестрой Ленц сменим вас. Идите, Бад, выпейте чего-нибудь.
— Мне это не требуется, — ответил Бад. Напряжение потихоньку стало отпускать. В голове появилась какая-то легкость, и в эту минуту Бад был доволен собой.
— Тогда смажьте мазью руку вашей жены. И закройте за собой дверь.
Бад отыскал баночку масла какао и ушел в гостиную. Передав баночку Амелии, он сказал:
— Отвезем ее домой при первой возможности.
Амелия согласно кивнула.
— Все получилось. Она в порядке, — сказал он.
Губы у Амелии были белые. Она ничего не ответила. Она все еще смотрела в темную пустоту смерти. Бад был уверен в том, что только что спас Амелии жизнь. И поэтому сомнения, отражавшиеся на лице Амелии, ее непреходящая тревога раздражали его.
— С ней все будет нормально, — сказал он. — Смажь себе этим руку.
— Я не могу ее открыть, — ответила она, отдавая ему баночку обратно. Она вся дрожала.
Он открутил крышку и положил толстый слой масла на ее ошпаренную руку. Амелия осторожно сжала и разжала пальцы. Только сейчас она впервые почувствовала боль.
— Хватит, Амелия, все кончилось. Тесса... — Он не договорил.
Его живот скрутила сильная судорога. Охнув, он бегом бросился в туалет. Еле успел... У ребенка было очень маленькое горлышко. А у него — никакой медицинской подготовки. «Я мог зарезать ее!» — подумал он.
Дрожа, весь в поту, будучи не в силах остановить неудержимое опорожнение кишечника, он прислонился плечом к стене. На него навалилась нечеловеческая слабость, и он уже не мог сидеть прямо.
Спустя шесть месяцев, ясным февральским утром 1895 года, на станции Аркейд собралась большая толпа. Выходы на перрон были украшены красными, белыми и синими лентами. На ветру трепетали флажки. Люди напряженно вглядывались вдаль в ожидании чего-то.
Лос-Анджелес вступил в вечный праздник прогресса и уже привычно радовался этому.
На платформе неровным каре стоял духовой оркестр. На длинных столах на козлах громоздились бокалы и бутылки шампанского. Вдоль платформы в три ряда стояли стулья, почти до самого железнодорожного полотна. В тот день Хендрик пришел на станцию одним из первых. Он сидел в первом ряду, грузный и торжественный, в сюртуке и кожаной шляпе. Его решительное лицо выражало отцовскую гордость всякий раз, когда к нему подходил с поздравлениями кто-нибудь из друзей.
Рядом с ним сидела маленькая девочка. Она передала Хендрику большую игрушечную собаку и робко проговорила:
— Возьми, деда...
— Спасибо, Тесса.
— De nada, — ответил ребенок.
Эту фразу она выучила от Бада, но Хендрик решил, что его внучка умеет говорить по-испански. Он с любовью посмотрел на нее. «Как она похожа на свою бабку, — подумал он. — Какая жалость, что миссис Ван Влит так ее и не увидела. Нынешняя молодежь совершенно не умеет правильно устроить свою жизнь. Не то что наше поколение. Ну да ладно. Но крайней мере они вернулись к Баду. Если бы он еще вернулся в бизнес и угомонился. Если бы он еще образумился...» Хендрик упрямо отказывался замечать, что это его пожелание прямо противоречит его гордости за успехи Бада в «Паловерде ойл».
Тесса сидела очень смирно. Узкий шрам на ее горле был почти незаметен. В отличие от других матерей, одевших своих дочерей в мягкие пастельные тона, Амелия выбрала для Тессы яркий наряд, который был ей очень к лицу. На девочке была малиновая шляпка и такое же пальтишко, которое эффектно подчеркивало ее черные кудряшки и румяные щечки.
Увечной рукой Хендрик рассеянно гладил игрушечного плюшевого пса. Он размышлял сейчас о долгом отсутствии Амелии и Тессы. Ни она, ни Бад так и не объяснили ему причин этого отсутствия. Они вообще на сей счет помалкивали. Поначалу лосанджелесцам было страшно интересно узнать, в чем тут было дело. Но потом, как это обычно бывает, любопытство иссякло и объяснение было найдено самостоятельно: Амелия уехала рожать своего первенца во Францию, в родовой замок.
Бад и Амелия поднялись и пошли встречать нового гостя. По толпе пробежали шепотки. Появился человек, которому принадлежала эта самая железнодорожная станция. Равно как и множество других в этих местах, поросших увядшей горчицей.
— Боже правый! — шепнул Чо Ди Франко своей жене Люсетте. — Да ведь это же Коллис Пи Хантингтон!
Друзья Бада — как старые, так и новые, — его деловые партнеры, его испанская родня, перемешавшаяся с гринго, семья бакалейщика Ван Влита, словом, все до единого повернулись в одну сторону и наблюдали, как хозяин и хозяйка праздника ведут Коллиса П. Хантингтона к его месту в первом ряду.