Глаза у него блестели, говорил он непривычно торопливо.
К ним неслышно подошел Текс.
— Это Текс, — сказал Кингдон. — А это Тесса.
— Здравствуйте, Текс, — она протянула ему руку.
Долговязый друг Кингдона показал ей свою черную ладонь.
— У меня руки грязные, — объяснил он. — Ну, и какое у вас сложилось мнение?
— О «Дженни»? — спросила она. — Даже не знаю. Я впервые вижу аэроплан так близко.
— Значит, Кингдона вы знаете недавно.
— Да.
— Никогда не видели его в воздухе?
Она отрицательно покачала головой.
Текс обернулся к Кингдону.
— Хочешь полетать на «Дженни» и показать своей девушке настоящий класс?
— Я ему всего лишь кузина, — быстро сказала Тесса.
— Но это не мешает вам оставаться хорошенькой девушкой, — ответил Текс. — Ну так как, Кингдон?
Ветер шумел в распорках покрытых нитролаком крыльев «Дженни». По летному полю метнулся кролик. Солнце осветило нахмуренное лицо Кингдона.
Тесса тихо произнесла:
— Не надо, Кингдон.
— Один вылет ему не повредит, — ухмыляясь, сказал Текс. — Пусть немного почистит перышки.
— Где твой летный костюм? — не своим голосом спросил Кингдон.
— В конторе, — ответил Текс.
— Нет! — резко возразила Тесса.
— Не говори мне «нет», — пробормотал Кингдон. — Не надо, Тесса. — Его лицо выражало надежду и вместе с тем страх.
Она коснулась его руки.
— Кингдон!
— Я должен попытаться, — спокойно проговорил он.
— Не беспокойтесь, Тесса. Перед вами лучший летчик в этих краях.
— Будь осторожен, — шепнула она.
Кингдон уже ковылял к ангару.
Стоя в крошечном кабинетике Текса, Кингдон слышал собственное шумное дыхание. В висках толчками пульсировала кровь, пока он надевал поношенный летный костюм своего друга. Кожаная куртка была на подкладке из овчины, но спина Кингдона, словно от мороза, покрылась гусиной кожей.
Он снял с пальца золотую печатку и положил ее на запыленный письменный стол. Достал из кармана четки из слоновой кости, которые всегда носил с собой, но никогда не перебирал их. Теперь ему отчаянно захотелось помолиться. «Что со мной? — подумал он. — Почему я постоянно грызу сам себя, будто зверек, попавший в железный капкан? Сперва позволяю Богу поймать меня в ловушку, а потом без конца пытаюсь перегрызть свою лапу, чтобы освободиться. Я не в силах жить на земле и не в силах подняться в небо. Не хочу влачить такое жалкое существование, но вместе с тем боюсь самоубийства». Четки со стуком упали на стол. Заметив огрызок карандаша, он открыл верхний ящик и обнаружил там блокнот.
Кингдон написал: Тессе. Потом замер, не отрывая глаз от этого имени. Вспомнилась вчерашняя размолвка, какая она была... бледная, растерянная, сидела, вжавшись в сиденье... Разве что только не говорила вслух, что любит его. «Будь я живой человек, я полюбил бы ее. Слава Богу, я импотент, — подумал он, и его губы скривились в мрачной усмешке. — Это избавляет католическую ветвь враждующего между собой рода Ван Влитов от греха кровосмешения. А епископальной ветви этого рода неведомо чувство вины».
Он написал: Если это прощание, то я хотел бы извиниться за вчерашнее и поблагодарить тебя за... Рука его замерла. Он вырвал листок из блокнота и порвал его в мелкие клочки, будто дурно составленное завещание. Взял со стола перстень и четки и сунул их в карман, затем снял с вешалки светозащитные очки Текса, его кожаный летный шлем и, выйдя из ангара, зашагал к взлетной полосе.
Мотор «Дженни» уже прогревался и стучал, словно строчащий пулемет. Винт проворачивался. В сторонке от воздушного потока стояли два механика и смотрели на приближающегося к ним хромающего Кингдона. Как всегда, он сначала обошел вокруг аэроплана. Таков был обычный ритуал в авиации. Им овладел слепой безотчетный страх. Казалось, что и «Дженни» трепещет, словно испуганная птица.
Он поставил правую ногу на металлическую подножку. Ухватился руками за края кабины и подтянулся вверх, чтобы не тревожить больную ногу. Неловко опустился на сиденье и привязался широкими кожаными ремнями. «Немец отчаянно пытался развязаться, пока его горящий «фоккер» мчался к земле, оставляя за собой черный след». Кингдон осмотрел приборы, рули направления и высоты, элероны. Сердце его колотилось так же бешено, как поршни в моторе. «Интересно, я тогда выжил? — подумал он. — А может, выжил немец, а я погиб? Или, может, мы оба лежим во влажной земле Фэр-ан-Тарденау?»