«Я люблю ее. Тесса — моя недостающая половина. Моя нежная, спокойная Тесса... Она любит меня, а я люблю ее». И вместе с тем он осознавал всю безнадежность этого чувства. Между ними стояло непреодолимое препятствие. Не этот огромный дом, не ее деньги, не праведная или неправедная обоюдная ненависть их родителей. Отнюдь! Беда была в том, что он с детства испытывал комплекс вины, который не поддавался истреблению. «Она навсегда останется для меня табу. Я нечист! Порочен! Было бы нечестно по отношению к ней предлагать ей себя».
«Я постараюсь забыть эти несколько мгновений», — решил он, выезжая из сада по гравийной дорожке. Потом свернул на пустой и пыльный бульвар Голливуд.
«Я выброшу их из головы!»
Но как это сделать?
Он подъехал к меблированным комнатам в доме на склоне холма. Здесь жила Лайя. Было почти пять часов вечера. Он спустился по тропинке, ведущей под уклон, и постучался в дверь Лайи.
Девушка лишь чуть-чуть приоткрыла дверь. На ней было кимоно с вышитым бронзовым драконом, изрыгающим пламя. Она накрутила свои светлые волосы на папильотки из газетной бумаги. Плоское хорошенькое личико лоснилось от кольдкрема.
— А, Кингдон, милый! — воскликнула она. — А я как раз собиралась ужинать.
— Я тоже.
— Да?
— «Александрия», — пояснил он. — Отель «Александрия» на углу Пятой улицы и Спринг. Там собирается важная голливудская публика.
— Думаешь, будет здорово, если мы туда заявимся?
— Но сначала...
Он толкнул дверь, и она отстранилась.
— Хозяйка у меня — просто мегера, — шепнула Лайя. — Входи, только побыстрее.
Он закрыл за собой дверь и осмотрелся. Огромное миртовое дерево затеняло захламленную вещами комнату. На дверце шкафа висели три вечерних платья с блестками. Куклы — из тех, что выдаются на аттракционах в качестве призов, — сидели на низком стульчике. Над кроватью висели фотографии в рамках: Пирл Уайт, Уильям С. Харт, Дуглас Фэрнбекс, Лилиан Гиш, Уоллас Рейд, Чарли Чаплин, Толстяк Арбакл и, конечно же, Мэри Пикфорд. Тут же на треножнике стоял киноаппарат. Бог знает, откуда он у Лайи.
— Вломился, как... — Она стянула ворот кимоно. — Ничего себе!
— Ничего себе! Ты сама меня пригласила.
— Что-то не помню.
— В первый день съемок. А прежде ты вообще меня не замечала.
Губки Лайи, похожие на лепестки розы, изогнулись в улыбке.
— Когда на человека наводят объектив, его трудно не заметить, — сказала она.
Кингдону не понравилось это признание, но он уважал ее за эти слова. Они с Лайей были похожи. У обоих жизнь была подчинена одной цели. Только Лайя видела цель в том, чтобы ее искаженное объективом камеры личико появилось на экране, а он мыслил себя только парящим в небе, меж поющими полотняными крыльями.
— У тебя вид дикаря, — произнесла она, облизывая губы острым кончиком языка. Она оглядела его. Грубого и необузданного, готового на все.
Он подошел к ней, но она увернулась и задернула шторы на окне. В комнате сразу стало сумрачно. В этом полумраке, не спуская с него глаз, она распустила поясок, скинула кимоно и замерла. Без одежды она была еще тоньше и изящнее. Маленькая грудь, узкие бедра. Талия почти отсутствовала. Из-за папильоток голова казалась непропорционально большой. Глядя на Лайю, Кингдон еще больше захотел прижать к себе свою стройную высокую кузину, согреться теплом ее полной груди. Но перед ним стояла не кузина.
«Мне это необходимо, — убеждал он себя. — Лайя не против. Кому я изменяю? Любимой...»
Он торопливо разделся до нижнего белья, стесняясь грубого шрама, тянувшегося по всей длине левого бедра.
Лайя уже лежала на постели. Тело ее трепетало от желания. Но она желала не Кингдона, а просто мужчину. Он опустился на нее сверху, и в ту секунду ему показалось, что на него глазеют кинозвезды с фотографий, куклы, даже платья Лайи. Зрители...
Зажмурившись, он вошел в нее. Она жадно вглядывалась в полумрак серыми глазами, ее тело изогнулось дугой, словно в танцевальной пантомиме.
Туман висел над Голливудом трое суток. Все это время Римини, в ужасе от дополнительных расходов из-за плохой погоды, носился по покрытым жнивьем холмам и орал в мегафон, призывая солнце выглянуть из-за серой пелены.
В конце недели оно наконец появилось. Поправилась и Тесса, Она стеснялась своих регулярных недомоганий, поэтому при первой встрече с Кингдоном покраснела. Поблагодарила его за звонок, за визит и за стихи.
Она снова ежедневно приезжала на съемки, оставляла машину под виргинским дубом и в любую минуту была готова по требованию Римини кое-что изменить в сценарии, но в основном была зрительницей. Кингдон избегал оставаться с ней наедине. Каждый вечер он приходил к Лайе и играл свою лживую роль перед киноаппаратом без пленки.