Она опять заплакала, уже не скрывая слез.
При виде рыдающей Тессы Три-Вэ захотелось перестать ее уговаривать, так как это, как ему казалось, действовало на Тессу, словно удары тяжелого молотка. Он всегда старался уходить от стычки лоб в лоб, терпеть не мог любого противостояния. «Я всегда избегал говорить неприятные вещи в лицо, — упрекал он себя. — Предпочитал плыть по течению, трусливо прикрываясь молчанием».
— Поверь мне, я вовсе не хочу вмешиваться в твои отношения с Бадом...
— С моим отцом, — поправила она.
— Кингдон в это не верит, — мягко сказал Три-Вэ. — Тесса, вам нельзя быть вместе.
— Он очень переживает, — согласилась она. Из-за плача она говорила с придыханием. — Его гложут сомнения.
— Вот видишь...
— Но он сказал маме, что не бросит меня. А меня просил не отталкивать его. Впрочем, я и не смогла бы этого сделать. Дядя, нам нельзя разлучаться.
— Я испытываю страшное чувство вины за все, что вам приходится терпеть, — сказал Три-Вэ, всем телом подаваясь к Тессе. — Но, возможно, именно поэтому я и не могу отступить.
На этот раз, подняв глаза вверх, она посмотрела на левую половину дома, и Три-Вэ понял, что она смотрит на дверь, за которой спит Кингдон.
— Нет смысла продолжать этот разговор.
— Тесса...
— Он любит меня, хочет, чтобы я была рядом, и до тех пор, пока он этого хочет, я не смогу его оставить.
— А как же его сомнения?
— Они будут мучить его и без меня, вы же знаете, — сказала она, даже не пытаясь остановить слезы.
Заглянув в ее голубые мокрые глаза, Три-Вэ вдруг подумал о том, что слезы — неотъемлемая часть ее натуры. «Она так же упряма, как отец и Бад...» — удивленно подумал он.
Наконец Тесса вытерла слезы рукой.
— У вас есть платок? — спросила она.
Он порылся у себя в кармане и протянул ей носовой платок. Она высморкалась, Три-Вэ подивился собственной жестокости: как он мог спорить с ней сегодня, в такую тяжелую для нее минуту?..
— Сейчас не время, — произнес он. — Я не хотел обострять отношения. Я просто боюсь. Я в отчаянии. И хочу, чтобы все устроилось. Ты, наверно, ненавидишь меня.
Она отрицательно покачала головой.
— Дядя, вы так упиваетесь своей виной, как будто она больше, чем у других. Все мы виноваты. Почему вы во всем вините себя?
— Потому что я виноват больше.
— Нет. Вы любили маму, только и всего.
Эта истина, высказанная доброй девушкой, пристыдила его больше, чем любое обвинение, которое она могла бы бросить ему в лицо. Он вздохнул.
— Поговорим позже. — Он поднялся с кресла. — Твоей маме вряд ли захочется видеть меня сейчас. И Кингдону тоже. Я бы хотел знать, как пойдут дела у... твоего отца.
— Я буду звонить вам через каждые несколько часов, — пообещала она.
Тесса вышла вместе с ним в прихожую. Снаружи туман еще не рассеялся, рассветало медленно. Три-Вэ поежился. Он взглянул на ярко освещенные окна второго этажа. Туман плыл над балконами, лип к стеклам. Три-Вэ бил озноб. Втянув голову в плечи, он спустился вниз по широким ступеням.
«Бад... Кингдон...»
Он не мог бы в ту минуту сказать, за кого из них больше волнуется.
Сев в машину, он оглянулся. Тесса стояла в открытых дверях, скрестив руки на груди. Над ее головой сиял нимб света, она стояла, окутанная дымкой, и походила на ангела-хранителя, который оберегает Паловерде от зла. То есть от смерти и от него, Три-Вэ...
Бад лежал под кислородной палаткой. Боль пригвоздила его к постели. На него давил кошмар, от которого он безуспешно пытался избавиться. За слюдяным окошком звучал чей-то визгливый голос. Голос был приглушенным, и Бад не мог различить слов, но он знал, что это злые слова. Однажды в окошке появилась Амелия, которая попыталась защитить его от этого визга. А в другой раз с той же целью заглянула мама...
Но теперь их не было, и он снова слышал тот визгливый голос. Что он хочет ему сказать? Он чувствовал, что слова пропитаны ядом. Не нужно прислушиваться... Но это вызов ему, а когда он уклонялся от вызова? Надо разбить окошко и разобрать смысл слов. Даже если это убьет его.
Собравшись с силами, он поднял правую руку. Передохнув, ударил ею по окошку. Рука наткнулась на что-то теплое и мягкое, как нефтяная пленка. Тени исказились и надвинулись на него. Одна из стен его тюремной камеры приподнялась.
— Мистер Ван Влит, — сказал какой-то мужчина в очках. — Меня зовут доктор Левин. Меня пригласил доктор Уоллвью. Прошу вас, не волнуйтесь. Это всего лишь кислородная палатка. Мы поставили ее для того, чтобы вам стало лучше.