Помнишь, как-то я рассказывал тебе, что в старину каждый вечер вся семья, прихлебатели и индейцы выстраивались в sala в очередь, чтобы поцеловать аметистовый перстень на руке моего деда. Тогда ты целовала мой палец без всякого перстня. На дворе было холодно и ветрено, мы укрылись одеялами, Я многое помню. Маленькую родинку на твоем левом плече. Твой запах, напоминающий аромат цветущего сахарного тростника. Хрупкость и красоту твоего тела. Я помню блеск твоих глаз, когда я рассказывал тебе о старом владельце гасиенды. Я помню, чем мы занимались до и после. Но я хочу вернуть только одно мгновение. Я бы все отдал за то, чтобы вновь оказаться в Паловерде под одеялом. Сухая виноградная лоза стучит в окно, и ты целуешь мой палец...
Вот, написал письмо. Даже не перечитал его. Оно, наверно, бессвязное, но в нем именно то, что я чувствую.
Он не подписался.
Бад!
Сегодня пришло два письма. Одно от тебя, другое от мамы. Она разрешила нам переписываться. Но поставила условия. Каждый из нас может писать только одно письмо в неделю. Эти письма должно читать перед отправлением третье лицо. Надеюсь, ты согласишься на это, потому что, во-первых, она моя мать и, во-вторых, я очень хочу получать твои письма, очень, очень хочу!
Этим третьим лицом будет мадемуазель Кеслер. Ей нельзя было передавать мне твое письмо невскрытым, но она пошла против правил. Бад, я не стыжусь наших свиданий в Паловерде, но мы не можем обсуждать эту тему в письмах. Этим мы только поставим в неловкое положение мадемуазель Кеслер, и она будет вынуждена не передавать письмо адресату, возвратить его. Иначе она потеряет должность, и в этом буду виновата я.
Я немного приболела, и мне отрезали волосы. Теперь я похожа на мальчишку. Если ты постараешься это себе представить, возможно, твое следующее письмо будет сдержаннее.
Там было еще много страниц, а в самом конце она написала:
Не забывай, что долг обяжет мадемуазель Кеслер возвращать слишком интимные и слишком частые письма.
Глава седьмая
Он не ложился спать, не написав ей очередного письма.
Он писал о полевых цветах, о птичьих трелях в зарослях чапараля на склонах холмов, о пастухах, о синей пелене тумана, который медленно наплывал на город с Тихого океана, он писал обо всем, что могло мысленно вернуть ее в Паловерде. Во всех его письмах таился вопрос: вернешься ли? Однажды ночью он прямо излил все свои тревоги на бумаге. У него вошло в привычку запечатывать все письма, написанные за неделю, в один толстый конверт и относить его на почту. То письмо, где он писал о возвращении, вернули ему без комментариев.
В лучшем случае письма шли через Атлантику восемнадцать дней, но часто они запаздывали. Если за неделю он не получал от нее весточки, его охватывала чесотка, и он чесался даже во сне по ночам. Доктор Видни прописал ему серу.
Она тоже писала ему что-то вроде вечернего дневника: веселые описания Парижа и старого дома на рю Сент-Оноре, где жили зимой Ламбали, сообщала о книгах, музыкантах, художниках, которых он не знал и знать не хотел.
По ее письмам он понял, что она наконец поправилась.
Поэтому в нем уже скапливалось раздражение на нее. Почему она не может написать ему одно-единственное вдохновляющее личное письмо? Он знал, что, дав матери слово, она связана им крепче всяких пут. Но нерушимость этого слова не могла оправдать ее в его глазах. А он хотел, чтобы она думала не о данном ею слове чести, а о нем.
Они ни словом не упомянули в переписке о «деле Дина». Так называемая Софи Бэлл Дин давным-давно закончила давать показания, оставив без ответа множество щекотливых вопросов. После рождественских каникул, 3 января 1886 года, вызвали в свидетели несколько бухгалтеров компании. Раскрылось недобросовестное ведение бухгалтерских книг. Мэйхью Коппард устраивал перекрестные допросы, Лайам О'Хара протестовал, защищая своих свидетелей. Бухгалтерский учет — скучная материя! Публика потеряла интерес к процессу.