Ее ноздри надменно затрепетали.
— Ты, кажется, спутал меня с той несчастной глупышкой, которая не перенесла аборта.
— Это имеет для тебя какое-то значение?
— Ты что, хочешь сказать, что в один прекрасный день твои родители нашли у себя на крыльце светловолосого индейского подкидыша? У которого был папин нос, а брови как у доньи Эсперанцы?
— Мама не знает. Она никогда не должна об этом узнать. Ее отец был наполовину индеец. Дон Винсенте, в честь которого назвали Три-Вэ!
— Это тот, у которого был аметистовый перстень?
— Да. Его мать не могла иметь детей, поэтому она воспользовалась услугами своей служанки-индианки.
— В наших семьях проблема незаконнорожденности, как видно, стоит весьма остро. — Улыбка на ее губах была печальной. — А Три-Вэ знает?
Бад отрицательно покачал головой.
— Не думаю. — Я сам слышал эту историю много лет назад и не рассказывал ее никому. Даже забыл про нее и вспомнил только после твоего отъезда. А несколько месяцев назад убедился в ее правдивости.
— Каким образом? Кто рассказал тебе?
— Мария.
— И ты ей поверил?
— Она настоящая ведьма. Думаю, что вся прислуга об этом знает. Ну и что ты скажешь?
— Эти картины... — проговорила она, глянув на живопись в богатых рамках. — Кто тебе спихнул их?
— Они мне стоили кучу денег, — защищался он и тут понял, что она не ответила на вопрос. — Я, между прочим, спросил тебя о том, что для меня крайне важно.
— А я ответила. То, что в тебе течет кровь аборигенов, меня не волнует. Даже больше чем просто не волнует. Но вот твой вкус... О Бад!
— Аборигенов?! Аборигенов?! А тебе известно, что в здешних местах иметь каплю индейской крови даже хуже, чем быть мулатом на Юге! Гораздо хуже!
— Никогда не думала, что ты фанатик.
— Ты росла в Европе, — сказал он. — А у нас все люди с испанскими фамилиями под подозрением. В школе меня постоянно задирали из-за предков по маминой линии. Три-Вэ тоже. Как-то я уж слишком осмелел, и ребятам захотелось указать мне мое место. Они набросились на меня впятером. Раздели, связали штанами, измазали жиром. «Вот теперь от тебя пахнет настоящим шкурником», — сказали они. Я потом неделю не мог отмыться от запаха свиного жира.
— О, Бад...
— Но оскорбительнее всего было то, — продолжал он, горько усмехнувшись, — что они были правы насчет шкурника.
В глазах у нее была печаль.
— И это все еще так важно для тебя? — спросила Амелия.
— Чем больше я думаю об этом, тем меньше меня это занимает. Меня волнует твое отношение к этому. В конце концов я не какой-нибудь дурацкий комок глины. Я сам строю свою жизнь. Я не хуже других.
— Ты намного лучше других! Сильнее! Великодушнее! Вокруг тебя всегда люди, которые ищут у тебя тепла и поддержки.
— Ну что ты, — проговорил он, улыбаясь от удовольствия.
— Значит, поэтому ты не поехал в Париж?
— Да.
— Как глупо! Ты никогда не спрашиваешь самого себя, не сомневаешься! Ты слишком уверен в себе. Это одно из самых ценных твоих качеств.
— Когда-то я и впрямь оценивал себя трезво. Но сама видишь, что со мной сделала любовь.
— Любовь, — эхом отозвалась она, громко вздохнув, — именно из-за нее мне придется жить здесь!
Любовь вернула ее в город, который ее мучил, в город, пригвоздивший ее отца к позорному столбу, любовь заставила ее покинуть центр мировой культуры. Она должна была считать любовь своим врагом. Первые месяцы во Франции она так и думала.
— Ты очень благородных кровей, а я незаконнорожденный, шкурник. К тому же сильный, как медведь. Мы будем ссориться, — проговорил Бад. — Но не постоянно и начнем еще не скоро. Милая, когда за мной захлопнулась дверь вашего дома, я обезумел. И только сейчас впервые обрел покой.
Ее глаза были полны слез. Это ее состояние было ему хорошо знакомо. Он услышал колокольный звон церкви на Плаза, перекрывавший металлический лязг трамвая. Старинные бронзовые колокола звонили в этот солнечный день особенно красиво.
— У тебя по-прежнему очень красивые волосы, — услышал он свой голос.
А потом в ушах поднялся шум, и он больше ничего не слышал, только этот шум. Он обошел вокруг стола и дотронулся до ее волос. Его рука дрожала.
Книга вторая
Открытие нефти вызвало в городе глубокие, хотя и радостные перемены. Вся западная сторона Лос-Анджелеса чернела буровыми вышками, а упряжки мулов со стальными подковами тянули тяжелое бурильное оборудование через некогда заботливо орошаемые зеленые сады.