Три-Вэ прикрыл глаза, прежде чем взглянуть на свой дом.
Красная крыша была свежевыкрашена. Олеандры все еще затеняли парадную веранду. Там он отдыхал в детстве, замученный зубрежкой. Три-Вэ заранее знал, что комнаты с окнами, выходящими на фасад, погружены во влажный полумрак. Подойдя к двери и подняв молоток, он обнаружил, что ему трудно дышать.
Дверь открыла Мария. Древняя старуха с коричневым худым лицом, казалось, совсем не удивилась.
— Ага, — спокойно сказала она, — пришло время действию разворачиваться.
С этими словами ее беззубый рот скривился в улыбке, и она обняла Три-Вэ, прижав его к пахнущему оливковым маслом костлявому телу.
— Миссис Ван Влит? — спросила Юта.
— Это Мария, — ответил он и стал их знакомить, переходя с английского на испанский, но вдруг осекся.
По лестнице спускалась донья Эсперанца. Разноцветные блики из витража падали так, что Три-Вэ снизу не мог как следует рассмотреть ее лицо. Но и так было видно, что сделали с ней прошедшие шесть лет. Волосы под высоким черепаховым гребнем стали совсем седыми. Медленная, грациозная походка давалась ей с трудом. Остановившись, она глянула вниз, держась одной рукой за перила, а другой теребя кружевной воротничок.
— Винсенте? — прошептала она.
— Мама, — тихо проговорил он. Он бросился к ней, перескакивая сразу через три ступеньки. На лестничной площадке у цветного витража она прижала его к своему полному телу мягкими руками, потом слегка отстранила и снова прижала.
— Ах, мой Три-Вэ, мой Винсенте! Ты вырос и стал так похож на моего отца!
Тихий протяжный голос и резкий запах калифорнийской лаванды тут же перенесли его в детство.
— Мама, мама, как славно снова увидеть тебя!
Синие и красные блики падали на них из окна. Он обнимал ее за талию, и они медленно спускались по узким ступенькам.
Внизу ждала Юта, нервно вцепившись руками в свою сатиновую юбку.
Донья Эсперанца вопросительно взглянула на сына.
— Мама, это Юта. Моя жена.
— Жена?! — прошептала донья Эсперанца, инстинктивно вцепившись Три-Вэ в плечо.
— Мы поженились в субботу, — сказал Три-Вэ.
— Юта?
— Да, мэм. Названа в честь штата Юта, — сказала Юта. — Если сейчас неудобно, миссис Ван Влит, я могу прийти потом.
Донья Эсперанца не отпустила плеча Три-Вэ, судорожно сжатого ее пальцами. Но голос у нее был теплый, приветливый.
— Это теперь твой дом, — сказала она. — Юта, дитя мое, зови меня мамой или доньей Эсперанцей, как тебе больше понравится. Амелия, моя другая дочь, зовет меня доньей Эсперанцей.
Они сидели за столом и ужинали. Три-Вэ и донья Эсперанца вспоминали о вырубленных перечных деревьях. Юта чистила ножом грушу. С непривычки у нее свело от напряжения руки. Ей гораздо легче было носить ведра с водой или колоть дрова.
Хендрик отрезал щедрый ломоть сыра. Обычно он ничему не удивлялся, однако, услыхав в телефонной трубке искаженный расстоянием голос сына — телефоны уже были самым обычным делом в состоятельных домах, — сначала испытал потрясение, а потом страшно обрадовался. Упрямая шишка на его носу порозовела, глаза блестели.
— Ну-ка, Три-Вэ, попробуй. Этот будет получше голландского. — Хендрик был твердо убежден в том, что с переездом в Лос-Анджелес его жизнь улучшилась во всех отношениях, даже в таких мелочах, как сыр. — Молочная ферма в Анагейме делает такой специально для Ван Влитов.
— Спасибо, папа, — ответил Три-Вэ.
— Наш кузен Франц и его сыновья держат бакалею, — пояснил своей новой невестке Хендрик.
Подняв на него глаза, она произнесла: «О!», давая понять, что на нее это произвело впечатление. Затем опять занялась грушей. Сегодня Юта говорила мало. Она все никак не могла налюбоваться великолепием дома Ван Влитов.
«А она ничего, — подумал Хендрик. — Крупное, налитое тело и круглое, как у кошки, лицо. Правда, одежда!.. Тут искушенный взгляд Хендрика споткнулся. Ярко-красное платье было так тесно, что на швах собралось в морщинки. Под напряженной правой рукой нитки даже чуть-чуть поползли. На воротничке совершенно неподходящая пуговица. Хендрик отвернулся, вспомнив Амелию. Она предпочитала бледные тона, платья свободного покроя, которые отлично сидели на ее миниатюрной, изящной фигурке, а изюминка Амелии заключалась вовсе не в украшениях, которые постоянно покупал ей Бад, а в ее глазах и смехе. И как только два родных брата могли выбрать таких разных женщин? Хендрик отогнал от себя этот вопрос. В конце концов он приличный человек и эта Юта — тоже его невестка. Вырезав клин из красной головки сыра, он положил его на ее тарелку.