В мае на город с моря наплывает ночной туман, поэтому рассветы всегда пасмурны. В субботу 7 мая солнце, как обычно, выглянуло поздно. Но к половине третьего его жаркие лучи уже вовсю припекали открытые экипажи, которые теснились на широкой улице на северо-западной окраине города.
Бад нанял поливальную телегу, чтобы прибить поднимавшуюся столбом пыль, когда приглашенные мужчины будут верхом подъезжать к экипажам, приветствуя женщин. Гости приехали целыми семьями, и девушки, которые еще не выезжали в свет, были очень возбуждены и нервно хихикали под кружевными зонтиками от солнца. Их старшие сестры кокетничали с молодыми людьми, сидевшими верхом на лошадях. На родственниках и испаноязычных друзьях доньи Эсперанцы были их обычные черные платья. Американки же были разряжены в пух и прах: платья с узкими корсажами из набивного ситца, расшитые блузки, широкие длинные юбки с кружевной каймой по подолу, юбки а-ля Кармен, смело открывающие хорошенькие ножки. На ком-то было домотканое платье, имевшее такой вид, будто его перевезли в сундуке через весь материк. Белые платья Соноры, кринолиновые юбки, мантильи с черным кружевом, расшитые веселыми узорами шелковые шали. У многих женщин были прически валиками с воткнутыми в волосы высокими испанскими гребнями.
Мужчины были в костюмах пастухов-вакеро: короткие расшитые куртки с серебряными пуговицами, узкие бриджи для верховой езды, шляпы из шерсти викуньи с широкими полями и плоским верхом. Звенели шпоры. Слышались голоса:
— Ба, дон Бенито!
— Мое почтение, дон Энрике!
— Здравствуйте, донья Амелия! Надеемся прекрасно провести время на вашей гасиенде!
Мало у кого из приглашенных в жилах текла испанская кровь, разве что у пожилых, одетых в черное женщин. От калифорнийских испанцев происходили, пожалуй, только Ван Влиты, смуглые Боствики, Голды и еще кое-кто. Но среди них не было ни одного человека с испанской фамилией.
Мужчины подъезжали верхом к коляске Амелии и тепло приветствовали ее. Она представила им Юту, а донья Эсперанца с гордостью приподняла вверх Чарли. Женщины привстали в своих экипажах, вслух выражая восхищение темноволосым малышом и поздравляя Амелию с возвращением домой из Европы.
Три-Вэ — на нем был расшитый серебром костюм дона Винсенте — сидел на взятой напрокат кобыле и наблюдал за тем, как сердечно приветствуют Амелию окружившие ее гости. Он никак не мог себе представить, что всего семь лет назад она была жертвой всеобщей людской жестокости. Впрочем, он хорошо знал Лос-Анджелес. Отличительной особенностью этого города было то, что его население постоянно увеличивалось за счет непрекращающегося притока новых поселенцев. Здесь никто не желал оглядываться в прошлое, все жадно вглядывались в будущее. Прошлое забывалось. Большой скандал не оставлял темного пятна на личности человека, а напротив, придав известности, казалось, облагораживал его облик, как лак подчеркивает красоту портрета. То же самое случилось и с Амелией Ван Влит.
Пока шумное сборище поджидало опаздывающих, кто-то заиграл на гитаре, а две племянницы Марии стали разносить среди мужчин холодное пиво. Женщинам предлагали лимонад со льдом в звонких бокалах.
Бад в расшитом серебром костюме вакеро, с повязанным вокруг узкой талии малиновым поясом, подъехал с Чо Ди Франко к головному экипажу.
— Юта, — сказал он, — позволь представить тебе моего друга, негодяя и хулигана Чо, пардон, дона Чо Ди Франко. Видишь, Чо, кто там лежит на коленях у мамы? Это Чарли. Дон Карлос!
— Донья Эсперанца, какой у вас славный внук! — сказал Чо.
Юта так и светилась счастьем. На ней было бирюзовое шелковое платье, подаренное донье Эсперанце сорок лет назад ее первым мужем, пожилым врачом-шотландцем. Платье, расшитое черным узором, было с кринолином, из рукавов с буфами выглядывали пухлые округлые руки Юты. До сего дня Юта была представлена только давнишним подругам доньи Эсперанцы. А этот вечер был вратами в новый мир, в который она так стремилась попасть. Она знакомилась с известными в городе людьми, фамилии которых обессмертили названия кварталов Лос-Анджелеса и газетные статьи, и никто из них не смотрел на Юту свысока. Ее круглые щеки горели радостным румянцем.
Наконец подъехали два последних экипажа, которых все ждали: легкая двухместная коляска и ландо. Бад приподнял свою широкополую шляпу:
— Vamonos, сеньоры и сеньориты, — крикнул он, перекрывая общий шум. — Поехали!
Мужчины пришпорили коней, экипажи выстроились в неровную линию и, поднимая к небу клубы пыли, выехали с политой водой широкой улицы на узкую, изрезанную колеями полевую дорогу. По сторонам желтела дикая горчица. Высохшее поле кудрявилось нежно-зелеными побегами ячменя. На плантации сельдерея китайцы-рабочие наблюдали из-под своих шляп-кули за проезжающей процессией.