Коттедж в стиле королевы Анны, принадлежавший Ван Влитам, был меньше большинства новых домов, венчавших собой вершину Банкер-хилл, но красивее. Главным украшением дома согласно замыслу архитектора была веранда, которая тянулась вокруг всего коттеджа. Для осуществления этой идеи из Вены был выписан плотник.
Амелия облокотилась о перила веранды, украшенные искусной резьбой. Внизу, на Гранд-авеню, показался Бад, который спускался по крутому склону своей энергичной, но легкой походкой. Он обернулся, как обычно, и приветственно приподнял шляпу. Она помахала ему рукой. Ни с того ни с сего он вдруг стал отплясывать джигу. Это было спонтанное проявление радости. Она присела в реверансе. Он поклонился, затем водворил своей котелок на место, вновь превратился в озабоченного бизнесмена и зашагал в простиравшийся внизу город.
Улыбка Амелии тут же погасла. Она взялась руками за живот и согнулась.
— О Боже, — прошептала она, вернулась в дом, прошла в библиотеку и закрыла за собой дверь. Камин, горевший вечером, еще не чистили: среди пепла лежали обгоревшие головешки. Она села за письменный стол.
У нее не оставалось никаких сомнений, что она беременна.
Фанданго они устроили 7 мая, а сейчас на дворе стояло 13 июля.
Кровь отхлынула от ее лица.
«Три-Вэ, — подумала она. — Три-Вэ». От страха ее лицо и все тело покрылось испариной. Ей всегда становилось страшно, когда она вспоминала про фанданго. Она была сама себе неприятна в таком состоянии. Ей казалось, что этот ее страх — вершина ее унижения. Три-Вэ, застенчивый неловкий паренек, который когда-то смотрел на нее горящими от восторга карими глазами и беседовал с ней о писателях и композиторах, поэтах... Он превратился на фанданго даже не в животное, ибо животное все-таки как-то уступило бы в ответ на ее крики и сопротивление, а в безликую жестокую силу.
На ягодицах у нее были большие синяки, на левом бедре растянута какая-то мышца. Синяки от времени стали зеленовато-желтого цвета. После фанданго она слегла, и через неделю они перестали болеть. Но страх остался. А когда она осознала, что беременна, этот страх накрыл ее с головой.
«Три-Вэ? — думала она. — Три-Вэ? Три-Вэ?»
Закрыв лицо руками, она раскачивалась из стороны в сторону.
Раздался телефонный звонок. Через секунду в дверь постучался Лию.
— Да? — проговорила она тихо.
Он вошел.
— Миссис Юта на линии. — У Лию, уроженца Лос-Анджелеса, было чисто американское произношение, которое никак не сочеталось с его внешностью: белым балахоном и косичкой.
Амелия устремила на него пустой взгляд.
Ей никогда не казалась странной ее дружба с Ютой. И хотя она обычно презирала выскочек, страстное желание Юты стать «кем-нибудь» тронуло ее. Будучи не способной к зависти, она и предполагать не могла, что дружеское расположение к ней Юты подернуто налетом этого порока.
— Миссис Ван Влит?
— Да. Я скажу, что вы сейчас не можете подойти.
Он ушел, закрыв за собой дверь, а Амелия даже не шелохнулась. Она сидела, выпрямив спину и обхватив руками свой ежедневник в переплете с серебряными уголками.
Поначалу ее рассуждения были ясными. «Я не уверена, что ребенок от Три-Вэ, — думала она, — но я также не уверена в обратном. Я просто не уверена. И все же есть подозрение, очень сильное подозрение, которое невозможно не принимать в расчет. Как я смогу делать вид, что этот ребенок от Бада, если я не уверена? Можно пойти на хитрость. В этом вопросе женщина всегда может обмануть мужчину».
Но ее представления о чести не позволяли ей даже на мгновение допустить, что она это сделает.
«Он мой муж, — подумала она. — И даже если бы я его не любила так сильно, я все же была бы обязана хранить ему верность.
Я не могу родить этого ребенка.
Как устроить, чтобы этого не произошло?»
Амелия всегда избегала подобных разговоров. Когда женщины шептались по этому поводу, вокруг них сгущалась какая-то ядовитая атмосфера. И тем не менее ей вспомнились сейчас упоминания о спицах для вышивания, крючках, стаканах с касторовым маслом. Но разве Бад не рассказывал ей однажды о той девушке? О Розе? Да, так ее звали. Роза истекла кровью во время аборта. Бад даже тогда уже хотел ребенка, но он благороден и ни разу, ни словом, ни взглядом, не упрекнул Амелию в ее бесплодии.
Амелия глубоко, прерывисто вздохнула.
Кто способен на подобную операцию? Разумеется, не доктор Видни. Он никогда этого не сделает. Доктора не убийцы.