Нежное пожатие Маши наутро и восхищение вполне примирившейся с ним Туточки стали его наградой. Теперь он почти не отходил от сестер. Вместе валялись они на пляже, бродили по городу, он даже сопровождал их на телеграф получать переводы от Машиного мужа. И Маша, снисходительная, ироничная красавица Маша, оттаяла: дулась и дурачилась наперегонки с резвой Туточкой, так что по поведению и нельзя было определить, какая из сестер старше. Когда она принималась вот так по-девчоночьи кокетничать и задираться, у Вадима начиналось легкое головокружение. Как-то в восторге прямо посреди платановой аллеи он подхватил Машу на руки и закружил. Младшая принялась браво отбивать сестру, но та как-то странно затихла, и Туточка, покраснев, отошла в сторону.
— Не могу без тебя, — бережно ставя Машу на землю, шепнул Вадим. И произнеся, понял, что сказал правду.
Четвертым во всех их начинаниях был Борис Аркадьевич. Собственно, не четвертым, поскольку без него не происходили бы безудержно восхищавшие сестер приключения. Возникла мысль посетить Дагомыс — и на другой день у входа в комплекс их встречал и посвящал им день генеральный директор. Маша как-то посетовала, что до сих пор не побывала на Рице, — через час у подъезда стоял новенький черный «Мерседес» с номерами администрации, а на озере их поджидали катер и дышащий углями мангал. И даже шальное требование Туточки немедленно добыть ей несезонных фруктов, за которое вошедший в роль Вадим пообещал ее отечески отшлепать, Борис Аркадьевич воспринял вполне по-деловому: тут же позвонил в аэропорт, и к вечеру в номере на четвертом этаже благоухал наполненный стружками ящик.
Попытки Вадима войти в долю Борис Аркадьевич пресекал со свойственной ему деликатной решительностью. Да и сам Вадим не проявлял чрезмерной настойчивости, понимая, что любое из подобных сумасбродств существенно облегчило бы его бумажник, не казавшийся больше увесистым. И вместо привычного ощущения собственной значимости прорастало в нем чувство униженности, зависимости, смириться с которым самолюбивый Вадим не хотел, но — мирился, и оттого ёрничал, беспричинно срывался на колкости, которые Борис Аркадьевич гасил все с тем же предусмотрительным благожелательством.
Тревожили Вадима и трудные отношения с Машей. Вроде бы — и он это с радостью ощущал — наедине она тянулась, льнула к нему. Но, словно мстя ему же за эти крохи нежности, на людях была неизменно иронична, а в присутствии Бориса Аркадьевича — и вовсе подчеркнуто-колкой.
Вообще-то прямых поводов для ревности у Вадима не возникало: Борис Аркадьевич был галантен, трогательно ухаживал за Туточкой, исполняя каждое ее желание и громко, намеренно возмущенно ревновал девочку ко всем встречным мужчинам, отчего та краснела от удовольствия и говорила дерзости.
И все-таки накапливалось меж Борисом Аркадьевичем и Машей что-то особое, пугающее Вадима сильнее, чем легкий случайный флирт. Порой при его приближении они обрывали какой-то непростой разговор или, напротив, принимались произносить фразы, явно не связанные с предыдущими. После каждого такого случая Маша на какое-то время замыкалась в себе, на расспросы Вадима отшучивалась, а когда он становился настойчив, раздражалась. И Вадим поспешно отступал.
По утрам, когда Борис Аркадьевич еще спал, у них вошло в обыкновение прогуливаться втроём по набережной. Вадим самозабвенно, что тоже стало входить в привычку, рассказывал сестрам байки из жизни своего авиаполка. Глядя на возбуждённые их лица, на сияющие восторгом глаза Туточки, Вадим не то чтобы привирал — этого за ним не водилось, но, сам входя в раж от воспоминаний, как-то так корректировал ракурс, что Туточка то и дело хватала его в страхе за руку и нетерпеливо вскрикивала: «Но он жив остался? Только скажи, что жив, а потом уж дальше!»
А по окончании очередной истории, явно задирая сестру, убеждённо объявляла: «Всё, решено — сразу после школы выхожу замуж за лётчика».
— И будешь мыкаться в нищете по глухим гарнизонам, — неизменно стращала её та. И Вадим не спорил — то, что творили с армейской элитой, въелось в него болезненной, саднящей при малейшем прикосновении раной.
В один из пасмурных дней Вадим, прибежав на пляж, не застал сестер, отправившихся в город, как выражалась Туточка, «прошвырнуться по шопингу».
Вернулись они лишь во второй половине дня. Маша выглядела непривычно задумчивой, Туточка шла, опустив голову, и даже цыкнула на подбежавшего приятеля-волейболиста.