Подойдя к Вадиму, Туточка с какой-то новой подозрительностью оглядела его:
— Вадим, только честно, ты, должно быть, трус. Вы ж, мужчины, все трусы.
— Прекрати, — оборвала ее Маша. — Лучше задумайся над случившимся. Мы живём, совершенно не защищенные от быдла. И нет другого способа сохранить себя, как подняться над всей этой мразью. Чтоб даже зыркнуть на тебя не смели!
Она обняла прикусившую нижнюю губу сестренку:
— Может быть, и к лучшему, что ты столкнулась с этим прямо сейчас. Уверяю, бывает куда мерзопакостней. Иди-ка в номер, прими душ и — поразмысли.
Туточка как-то притупленно кивнула, повернулась и пошла — впервые, на глазах Вадима, не взлетая над землёй.
— Понимаешь, проходили мимо какой-то кафешки, — опустошённо объяснила Вадиму Маша, — а там сидят за бутылкой пара таких… цепастых качков. Туточка по своему обыкновению сдерзила что-то, безобидно, в общем-то. А один из них… ну, не повторять же. Но такая гадость! И никто из тех, что вокруг на нас глазел, даже ни полслова. Я-то без иллюзий, но — девчонка… Как она рыдала!
Маша скривилась при свежем воспоминании, встряхнулась, скинула платье, потянула Вадима к морю:
— Давай кто первый до волнореза!
Конечно, Вадим дал ей возможность приплыть первой.
Взявшись за руки, они сидели на камнях.
— Всё, из «Жемчужины» без меня больше ни ногой, — объявил Вадим.
— Всю жизнь в «Жемчужине» не отсидишься, хотя очень хочется, — Маша подставила мокрое лицо солнцу.
— Господи! — простонала она. — Но почему хорошее не вечно? Как подумаю, что через две недели опять эта сырая Москва, эта хрущоба, муженёк этот мой! У-у! Чем так жить, лучше утопиться.
Подражая чеховской Каштанке, она смешно заскулила.
— Так бросай его к черту и выходи за меня, — решился Вадим.
— О! Как мы перегрелись, — Маша заботливо зачерпнула воды, полила ему на темечко.
— Да ведь люблю я тебя!
— Нет, все-таки прав Борис Аркадьевич. Южное солнце для мужчины — это страшно.
— К черту твоего Борис Аркадьевича!
— Как! И его тоже?
— Его в первую очередь. Машка, ты хоть слышишь, что я сказал? Я прошу тебя стать моей женой.
— То есть при живом муже? О, времена! О, нравы!
— Пожалуйста! Хоть пять минут без вечного твоего ехидства.
В ответ Маша старательно, по всем правилам мимики, «выстроила» жутко серьезное выражение лица.
— В общем, мне тридцать пять, — напомнил Вадим. — На будущий год я получаю полковника, еще через год-другой — Академия Генштаба. Вопрос по существу решен. Машенька, только слово, и — клянусь — ты не пожалеешь. Всё моё — твоё.
— А муж?
— Но ты же не любишь его.
— Положим, что не люблю, — не стала спорить она. — Но что взамен? Стать домохозяйкой в гарнизоне под Норильском. — Те же домашние проблемы.
— Да не будет проблем. Ты жена комполка! — Он не сдержал гордости.
— Да, хозяйка тайги. А если очень повезет, есть шанс вернуться в Москву — Ты прелесть, Вадька, — Маша успокаивающе положила руку на его запястье. — И ты мне очень нравишься. Мне давно никто так не нравился. Но замуж — это другое. И потом… А как же Туточка?
— Туточка? — Вадим удивился. — Но у нее же есть мать?
— Как?! Еще одна? — Маша вновь сделалась уничтожающе ехидной.
— Что значит?.. — Волной Вадима снесло с волнореза, и он не стал противиться.
Когда он вынырнул, Маша, расставив руки, балансировала на мокром камне.
— Вот именно, мой друг! Туточка — моя дочь, — объявила она. — Я ведь на самом деле старая. Мне уж скоро тридцать три. Так что, извините за хлопоты. — И, не жалея роскошных своих смоляных волос, скользнула под воду.
Догнал ее Вадим аж у берега, когда ноги коснулись песка.
— Машка! — Он развернул ее за талию, увидел тревожное, готовое скривиться в усмешке лицо. — Машенька, ты — фантастика! Это же так здорово!
Волна накрыла их, и уже под водой он поймал ее губы. Так и вынесло их, целующихся, на берег, к негодованию снующих мамаш.
Еще долго сидели они в шезлонгах, прижавшись, словно десятиклассники. Вадим что-то фантазировал, а Маша нежно поглаживала его возбужденное лицо.
— Балдеете? — Туточка подкралась сзади. — На вас посмотришь — такая идиллия. Слушай, Вадим, а почему бы тебе на ней не жениться?
— Я готов, — тотчас вызвался он.
— Полно болтать, — урезонила ее мать. — Где Борис Аркадьевич?
— А где ему быть? Пулечку свою пишет по маленькой, — Туточка очень похоже передразнила знакомые слащавые интонации. — По десять долларов за вист. Да вон уже прется!
— Тутка! Не смей. И чтоб никакой грубости.