Я вытащил из спортивной сумки приготовленный на дорогу ужин и положил его на стол, на что услышал замысловатый ответ от хозяйки: «Ладно те, спрячь своё-то городское. Ешшо погодится завтре. Там тя угощать никто не будёт. Хлебушок заработать придётся». Не зная, как поступить, я все же положил свёрток на край стола и присел на скамейку возле окна. В спину ударил неприятный холодок: видимо, окна в избе не утепляли специально на зиму, поскольку это было временное пристанище.
На столе стоял чугунок с картошкой, нарезанное сало, миска солёных огурцов, какие-то грибы, нарезанная ломтиками вяленая рыба, порезанный лук и дольки редьки. Я порыскал глазами в попытке найти алкоголь, типа первачка, но ничего не обнаружил. Опережая мой вопрос, хозяйка заметила: «Не держим мы ентого, не обессудь. Запить, так вон с мочёных яблок нацежу, не хуже будёт!» Она зачерпнула ковшом из стоявшего в углу жбана яблочный рассол и плеснула его по гранёным стаканам. Мужики начали молча жевать. «А вы, что же, не будете с нами?» - я неуклюже попытался поухаживать за хозяйкой. «Ештё, я ужо посля!». Чувствуя себя не в своей тарелке, я неуклюже взял картошину и зацепил вилкой огурец. «Да ты ешь, не стесняйся! Невесть когда ешшо придется!» - от этих слов «долговязого» кусок застрял у меня в горле. Запивка пришлась как раз кстати. Сделав несколько глотков и ощутив в горле жгучее покалывание, мне представилось, что меня хотят отравить. По вкусу это было что-то среднее между хмельным сидром и уксусной эссенцией. Не зная, что ещё выбрать, чтобы зажевать жгучий вкус пойла, я взял кусок рыбы, которая по ввиду напоминала жирную ставриду, а по вкусу отвратительный рыбий жир, который нам в детстве давали в детском саду. Без особого удовольствия я съел её с ещё тёплой картошкой.
Кое-как мы отужинали в полной тишине без лишних фраз и вопросов. Чаю никто не предложил. Долговязый запил ужин водой, подчерпнув ковшом из эмалированного ведра, стоявшего на соседней лавке. Крепыш запил все рассолом, покряхтел и выдал вместо спасибо: «Ядрён, зараза!»
Я отвесил комплимент кухарке: «Спасибо, хозяюшка, накормили!», на что получил ответ: «Я тебе на полатях постелила. Там потеплей будёт! До ветру захочёшь - поди на двор, фонарь на столе». Не зная, что предпринять дальше, я накинул куртку и вышел на двор. Посветив фонарём по сторонам и оглядевшись, обнаружил в углу двора вырытую ямку с брошенными на неё сколоченными досками, изображавшими нужник. Не удобства, конечно, но все же сортир, закрывающий от морозного ветра обнаженные части тела. Сделав необходимые манипуляции и собравшись идти в тепло, я все же оглядел двор.
На стенах висели сети, верёвки, кое-какой инструмент, веники для бани, какая-то травка в пучках, старый плащ и лосиные рога. Один предмет меня очень напряг. В углу стояла деревянная колода, а в неё был всажен топор со следами кровавой расправы. К лезвию прилипли то ли куски шерсти, то ли пух. Рассматривать мне не захотелось - захотелось в тепло.
Зайдя снова в дом, я обнаружил полную тьму. Гости уже улеглись. Я же стал соображать: что такое полати. Посветил фонарём по избе, но нигде не нашёл обещанной застеленной постели. Кто-то лежал на широкой скамье, стоявшей под «красным углом», где раньше, наверное, стояли иконы, а теперь стояла на треугольной полочке крупная свеча в банке из-под сгущёнки. Около печи, на топчане, сколоченном из крупных досок, лежали двое. Отправившись опять на кухонный закуток, я и там не увидел чего-либо, напоминающее мне кровать. Обескураженный, я сел на скамейку около стола, пытаясь хоть как-то приспособиться, чтобы скоротать ночь. Закрыв глаза, сразу почувствовал, как проваливаюсь куда-то в глубину. Спросонья не сразу понимаю, что это я с грохотом падаю со скамьи, ударившись головой об пол, и успеваю подумать: «Всё, прибили! Цыганка, тварь, накаркала!»
Свет фонаря в глаза меня отрезвил. «Чего бузишь? Спать поди. Завтре рано вставать!» Тупо моргая, я медленно приходил в сознание. (Видимо, засыпая, упал со скамьи, ударившись головой о пол.) Хозяйка смотрела на меня с немым вопросом: « Что не так?» На что возник мой резонный вопрос: «Куда идти-то?», - «Так на полати полазай. На печи спаришься, да захвораёшь ненароком до ветру выскочивши!» Про печь я как-то не подумал и, посветив фонарем, увидел, что такое «полати». Почти под самым потолком между стеной избы и печью находилась лежанка, сколоченная из досок. На ней было накидано какое-то шмотьё; видимо, это и была моя постель. С помощью не очень устойчивой лестницы мне кое-как удалось забраться на полати. Скинув валенки, но не снимая телогрейки, стал укладываться спать. Разумеется, никакой простыни и подушки с одеялом обнаружить мне не удалось. На досках лежал матрац, набитый не то сеном, не то соломой, поверх которого была брошена дерюга. Под голову была приспособлена свёрнутая пальтушка, накрытая цветастым платьем, а одеялом служила солдатская шинель. Укладываясь на предложенное мне ложе, ощутил аромат мышиной жизни, чужого пота и крестьянского быта. Я был несказанно рад, что все ещё жив, поэтому на все неудобства попытался не обращать внимания.