Эта самоочевидная истина обрушивается на меня в очередной раз, и вместе с ней приходит приступ защитной реакции и вспышка гнева.
— А что еще я должна думать? Этим я не оскорбляю тебя и не говорю о тебе какие-то гадости. Такими мы были с самого начала. Вот что это такое. Мы не какая-то романтическая пара, и не притворяйся, что мы ей являемся. Мы… Это… Это… взаимовыгодное соглашение. Ты даешь мне пищу, кров и защиту, а я забочусь о доме и делаю тебя счастливым. Разве мы не такие? Почему ты вдруг так шокирован и оскорблен этим?
Он моргает, явно сбитый с толку моим вызывающим тоном. Он все еще бледен и ошеломлен. Его взгляд внезапно опускается в пол.
— Я думал… Я думал…
— Что ты думал? — мой голос срывается на последнем слове, потому что в нем почти — почти — чувствуется надежда.
— Я думал, что нравлюсь тебе, — бормочет Джимми. Он все еще не смотрит мне в глаза.
— Ты мне действительно нравишься! Ты был так добр ко мне, и я старалась показать тебе, как сильно я тебя ценю. Но это не меняет того, насколько шатким является мое положение здесь. Это хорошая… хорошая договоренность. Но у тебя здесь гораздо больше власти, чем у меня. Это твой дом. Твое сообщество. Твои люди. Если у нас не сложится, как ты думаешь, кого вышвырнут на улицу?
В его глазах снова тревога, но все еще боль.
— Ты думаешь, я такой монстр?
— Дело не в том, чтобы быть монстром. Это всегда было частью соглашения. И я изо всех сил старалась быть той, кем ты хочешь меня видеть, чтобы соглашение продолжало работать. Но ты не должен быть настолько шокирован, что иногда это означает не.… не показывать тебе каждую частичку меня.
Я не могу поверить, что сказала все это. Что я выболтала так много того, что всегда оставалось невысказанным между нами.
Но я не ошибаюсь. Я знаю, что я не ошибаюсь.
Джимми — тот, кто ведет себя неразумно. Он не может просить кого-то стать его женщиной в практическом смысле слова, а потом вести себя грустно и озадаченно, когда она, наконец, облекает эту сделку в слова.
Он смотрит еще какое-то время. Слишком долго. Затем на него находит какое-то понимание. Я вижу, как это происходит. Но это не умиротворение и не принятие. Это холодное, безрадостное осознание.
— Понятно, — бормочет он, снова опуская взгляд в пол. — Я понял.
Я облажалась. Я действительно облажалась.
Он выглядит напряженным. Замкнутым.
Сломанным.
И это моя вина. Только моя. Он никогда не был таким, пока я, наконец, не сказала ему правду.
Мне следовало промолчать. Так всегда, всегда безопаснее.
— Джимми, мне так жаль, — в моем голосе слышится рыдание, которое не прерывается. — Я не хотела…
— Я знаю. Я понял. Я понимаю.
— В этом нет ничего личного. Ты ведь понимаешь это, не так ли? Я знаю, что ты хороший человек, и ты был так добр ко мне. Но это не то же самое, что и… что и…
— Настоящие отношения. Да. Я понимаю, — он даже не смотрит на меня.
Черт возьми, я снова начинаю плакать.
— Но ты расстроен! Меньше всего я хотела расстраивать тебя. Но ты продолжал требовать, чтобы я сказала тебе правду, так что я… Я сказала. Мне так жаль.
— Не извиняйся, — он странно качает головой и прочищает горло. — Я хотел знать правду, и я ее получил. Тебе не за что извиняться.
— Но…
— Тебе не нужно бояться. Я не собираюсь тебя выгонять. Ты вносишь свой вклад в это… в это соглашение и даже больше. Я не собираюсь тебя выгонять.
— Но…
Все, что я надеялась сказать, чтобы чудесным образом исправить последние пятнадцать минут, так и не было произнесено.
Потому что Джимми выходит за дверь.
А я заливаюсь беззвучными болезненными рыданиями, пока мне не приходится выбежать на улицу, чтобы меня вырвало.
Глава 15
Ни у кого из нас нет времени оправиться и вернуться к нормальному поведению, потому что минут через тридцать нам нужно идти ужинать на ферму к его родителям.
Я достаю оставшийся хлеб, который испекла, а Джимми тащит холодильник, полный рыбы, которую мы поймали утром. Мы отправляемся в путь, не произнося ни слова, и мрачная тишина длится бесконечно.
Мы уже добрались до дороги с фермами и домами, когда нас пугает звук мотора. Мы слышим его так редко, что мне требуется минута, чтобы осознать отдаленный механический гул.
Я одновременно с Джимми понимаю, что это такое. Он кладет руку мне на спину, чтобы оттолкнуть в траву на обочине, и я охотно подчиняюсь, мое сердце бешено колотится от страха.
Ни у кого здесь нет машин, кроме банд. И даже у них их всего несколько штук.
Это не мотоцикл. Это старый пикап с большим прицепом для скота, который дребезжит сзади. Мы с Джимми достаем пистолеты, когда он приближается к нам. Поравнявшись с нами, он останавливается.