— Что ты так смотришь на меня? — недовольно и теперь немного шепеляво спросил Динго, отпив рома.
— Вспоминаю, каким жалким ты был, — Адам пожал плечами, на что блондин показал ему средний палец.
— Ой-ой! — парень в возмущении развел руками и нахмурился. — А ты у нас голубых кровей. Посидеть рядом можно?
— Можно, если осторожно.
— Пошел ты.
***
— Лови! Бей свинью!
Рекруты гурьбой кинулись за белобрысым мальчишкой по широкому коридору интерната. Они прыгали один выше другого, свистели и орали, подобно дикому зверю. А он, маленький и тощий, уже совсем выдохся. Легкие горят огнем, в боку колет, ноги едва удается переставлять. Еще чуть-чуть и он рухнет замертво. Пусть лупят, пусть.
— Пустим кровь ублюдку! — они гнали его прямо в тупик.
Позади остались несколько этажей, а зверье все не останавливалось, загоняло добычу в ловушку.
Мальчишка остановился и обернулся, вжавшись в бетонную стену с пошарпанной краской. Страх, дикий страх пожирал его изнутри, сдавливая все органы, не позволяя дышать нормально. Исчезнуть. Испариться. Слиться со стеной, раствориться с ней.
Врачи лазарета прозвали мальчишку Смертником, когда тот стал постоянным гостем в их обители. Переломанные пальцы, разбитый тысячи раз нос и колени с локтями. Был ли хотя бы один день, когда побои не были украшением тощего тельца? Нет, никогда. Он был бит за все. За слово, за взгляд. Изгой. Чужой среди своих. Овца в стае волков. Он никогда не просил помощи. А зачем? Воспитатели. Нет, слишком мягко для них, слишком прекрасно. Надзиратели, они следили только за дисциплиной на занятиях, а что после — им нет до этого дела. Пусть хоть убьют. А зверье узнает все. Пронюхает. И тогда все. Переломают всего, заплюют, заклюют, растерзают, как стервятники.
«Выблядок шлюхи! Грязь!» — ежедневный гимн происхождению Смертника.
Многие ли рождены наложницей? Большинство. Однако именно он не приглянулся зверью. Мелкий, щуплый, сутулый, с огромными глазами. Похожий на крысу. Он думал переживет, справится. Глупая надежда погибла еще на второй месяц пребывания в интернате, а он тут уже третий год.
— Он же сейчас себе в штаны нассыт! — расхохотался кто-то в толпе, а потом и все остальные подхватили. — Смотрите, трясется, как крыса! — его схватили за серую футболку, стянув рывком на пол. — Бей его!
Смертник свернулся тут же. Сжался, притянул к себе колени, закрывая ими живот, прикрыл голову руками. Удары нескольких пар ног посыпались градом. Зверье гоготало, покрывая спину, ноги, локти все новыми ударами, иногда попадая в лицо, разбивая нос. Смеялось еще громче, завидев капли крови на бетоне.
— Таким, как ты, не место здесь! Ты должен наши портки стирать!
В какой-то момент лупить его перестали, и кто-то из рекрутов упал рядом, заорав маты. А потом еще и еще. В толпе кричали: «Вот так его! Давай! В глаз!». Смертник не видел, боясь поднять голову, надеясь, что больше не ударят.
— Пойдем! Уходим, еще дядьке расскажет, нам потом по шее надают, — крикнули из толпы, и пары ног прошагали в сторону лестницы.
Иногда голоса из шайки выкрикивали что-то о том, что они вернутся, размажут по стенке. Мальчишка не слушал, он все также лежал, сжавшись, как эмбрион.
— Поднимайся, — произнес голос рядом. Смертник только замотал головой, прижимая к ней руки. — Поднимайся, я тебе говорю, — его пнули ботинком, пытаясь растормошить. — Давай, не будь как девка, — мальчишку схватили за шкирку в четыре руки, поднимая на ноги, растрясли, чтобы он показал лицо и смог посмотреть перед собой.