— Я — Саламандра, и мой мастер был для меня отцом, — она дрожит, непонятно только от страха или злости. Глотает слезы, неотрывно глядя в лицо Адама. — И я готова обрушить весь мир на голову тех, кто сомневается в его мастерстве. Меня учили убивать, выживать, идти дальше, даже если тебя трахают двое ублюдков, под которых ты ложишься, чтобы, блядь, выжить! Чтобы выполнить задание! Меня всему этому обучали! Все чувствовала на своей шкуре! Все! Но тебе нужно, чтобы я убивала детей! Зачем? Чтобы не видеть изъянов в игрушке? В мире нет ничего идеального… — Амалия уже даже не сопротивляется, только вздрагивает при каждом всхлипе, проклиная выпитый коньяк, который сейчас позволяет говорить намного больше, чем положено. — Но, если я для тебя слишком слабая, зачем я тебе? Потешить себя, свое самолюбие? Зачем тебе такая обуза? — задает вопрос, вкладывая в слова слишком много обиды, так, что она сама морщится, ощущая эту кислоту, разъедающую почему-то только ее одну.
Адам же стоит, молча сжимая шею в своей руке, вглядываясь в лицо наемницы, улавливая и отпечатывая в памяти мимику. Он долго тянет, прежде чем находит, что ответить:
— Потому что меня куда больше интересуют люди, а не их принципы, а интереснее всего — люди без принципов, — уже более спокойно выдыхает наемник, продолжая всматриваться.
Глава 12
Он пытался найти ответ на собственный вопрос: что в ней такого, что его так манит, кроме неплохой фигурки и симпатичного личика? Даже сейчас он хотел ее. Надеялся, что после того вечера отпустит, а все обернулось против него. Затянуло только больше. Как зыбучие пески или болото — не двигайся, и у тебя будет больше шансов выбраться; дергайся, и ты быстро уйдешь с головой в эту клоаку. А он дергался, старался выбраться и больше загонял себя вглубь, прямиком ко дну.
Он прыгнул в эту грязь в тот самый день, когда сохранил жизнь Амалии. Он хотел ее даже такую: заплаканную, побледневшую, с красным носом с раздутыми ноздрями, с покрасневшими и опухшими от слез глазами. Он просто хотел ее.
И Адам вновь имеет в рот всю теорию эволюции, имеет самого Дарвина, убеждаясь в очередной раз, что самое тупое существо — человек. У него есть все, а он тянется туда, где громадными буквами написано: «Опасно! Не лезь! Убьет!». И главное, что он сам не знал, чего на самом деле хочет от девчонки. Зачем пытается подмять под себя? Для чего мучит ее? Хочет быть и здесь одним единственным, выбив из головы Амалии мысли о ее прошлом мастере? Возможно.
— Но я прощу тебе этот минус, — не скрывая усмешки, Адам выдыхает на щеку, почти касаясь холодной кожи губами. — Уберу тебя подальше от заказов с детьми. Знаешь почему? Потому что я могу. Потому что ты принадлежишь мне вся. И я могу давать тебе эти заказы, заставлять убивать визгливых спиногрызов, а могу и щадить твою психику. Могу трахать тебя, а могу и не трахать. Могу приносить боль или приласкать, и ты будешь просить моей ласки еще. Только… — вдыхает шумно и глубоко, склоняясь ниже, касаясь носом линии подбородка Амалии, втягивая запах ее тела. — Только вот проблема — все зависит от твоих действий. За все есть награда и на все есть наказание. Я говорил тебе это с самого начала, но ты, видимо, забыла, поэтому напоминаю, — наемник уже не сжимает шею, лишь удерживает на ней свою руку, поглаживая большим пальцем бешено пульсирующую вену.
Амалию пробирает противная дрожь от всего происходящего. Ей хочется ударить наследника, плюнуть ему в лицо, отвернуться, в конце концов. Но она продолжает смотреть ему прямо в глаза. Ведет зрительную борьбу и при этом боится пошевелить и пальцем. Знает, что он в мгновение снова сможет заломить ей руки, если не сломать. Удавит, если расценит какое-то действие угрозой для своей жизни. А эта бутылка… Да он же просто игрался с Саламандрой, как со слепым котенком. Он видит на шаг дальше, слышит на слово больше. Он настоящий собственник. Ему нужно все держать в своих руках, все контролировать. Будь он сейчас главой, ряды наемников непременно поредели бы. Он убирает неугодных, но отчего-то сохраняет жизнь ящерице. Или, быть может, хватает только за хвост, забывая каждый раз о том, как прекрасно пресмыкающиеся его отбрасывают. А может, просто играется, намеренно игнорируя другие способы ловли.
Адам наслаждается тишиной, лишенной истеричных воплей и визгов наемницы. Ему бы отпустить пойманную в ловушку девушку, но уж совсем не хочется. Он продолжает удерживать ее на месте, улавливая каждый ее вздох кончиками пальцев. Его раздражает и поражает одновременно ее наглость что-то требовать от него. Прошло немногим больше двух месяцев, но этого не хватило, чтобы уничтожить всю уверенность в собственном холоде и безразличии. Он перекатывал на языке ее прозвище. Саламандра… Ящерица, что в мифах могла затушить огонь, потому как слишком холодна. Могла распалить пожар, ведь она есть ничто иное как порождение самого пламени. А если не можешь от чего-либо избавиться, обязательно можешь стать ближе с этим чем-то. Кидать с высоты на землю, а потом зализывать раны — прекрасная тактика, вынуждающая подчиниться.