— Это и есть его фатальная ошибка. Он сделал в тебе огромное слабое место. Наемнику непозволительно иметь какие-либо слабости. Это может легко погубить тебя, — Адам сделал очередную тягу, выпустил дым через нос и кинул окурок в урну. Какой воспитанный.
Амалия горько усмехнулась, сощурившись. Высокий, сильный — он выглядел угрожающе. Холодный, как глыба льда. Несущий ужас и страдания на своих плечах. Но даже так, при таком свете Саламандра все равно не верила, что наставник не чувствует хотя бы что-то. Просто не может быть такого. Он обычный человек. С воспоминаниями, эмоциями и слабыми местами. Человек, а не робот. Пусть и машина для убийств, но уж точно вместо аккумулятора, мотора и топлива у него имелся мозг, сердце и кровь.
— А разве у тебя не было таких заказов? Когда хочется отмыться, закричать. Пустить пулю в висок или вскрыть вены просто для того, чтоб забыть этот ужас? — девушка постаралась заглянуть в глаза мужчины, чтобы увидеть в них хоть какие-то эмоции, однако столкнулась только с двумя морозными льдинками, проницательно глядящими прямо в душу.
— Нет, — безбожно солгал он, спокойно выдохнув.
Он шел вперед и не привык оборачиваться назад. Не привык вспоминать все те заказы, когда действительно хотелось удавиться. Его возмущало и пугало одновременно то, с какой легкостью одни люди убивают других, да еще и такими изощренными способами. А ведь они даже не обучались нигде. Они посчитали себя королями. Но больше всего остального отброса общества вроде маньяков, педофилов, недокиллеров и прочего, Изувер не переносил религиозных фанатиков. Эти помешанные на религии душевнобольные люди готовы были пойти на что угодно, лишь бы ублажить своего божка. Ведь все, что у них получается и не получается — воля его, всевышнего нечто.
Адам прекрасно, во всех деталях помнил тот день, когда ему в руки всучили заказ на зачистку некой секты. Все, что было описано в документе о поступках жрецов этой организации, вгоняло в некий шок. Изуверу казалось, что подобным промышляют только где-нибудь в провинциях, в глуши, в полной изоляции от всех благ среди деградирующего общества. Человеческие жертвоприношения, каннибализм. Даже Обитель отказалась от такого веселья, как и приношение человеческой жизни в жертву в знак открытия Дикой Охоты, пусть и не так давно.
Однако самое отвратительное было не на бумаге, а на деле. Когда Изувер с Динго ворвались в старую церковь почти на самой границе Обители, то ожидали увидеть все, но никак не нагую распятую девчонку, молодую совсем. Ей и двадцати, наверное, не было. Ее тело было изуродовано следами от хлыста и побоев. На ее животе вырезали какой-то символ и подставили под ноги таз, чтобы кровь стекала. Она еще была жива, однако уже совсем не понимала, что происходит, и бредила. Что-то бормотала и без остановки плакала, когда Динго снимал ее с креста, а Адам занимался сектантами. Дан прекратил ее муки раньше, чем закончил друг.
Как сказал единственный адепт, которого они оставили в живых, чтобы разобраться во всем, то девчонка по его словам была настолько грешна и испорчена самим дьяволом, что из ее тела шла кровь, прямо из промежности. Они тогда оба точно убедились в том, что Дарвин все же ошибся. Человек не эволюционирует, а деградирует. Причем с геометрической прогрессией. Насколько нужно было быть идиотом, религиозным глупцом, чтобы естественные процессы вроде месячных выдавать за грехопадение. И даже при смерти он не отрекся от своей веры в греховность.
Именно тогда Адам и убедился, что самые страшные люди — не наемники, не экзекуторы, не киллеры и не политики. А глупые люди, которые не себя мнят таковыми. Они кричат о своей правде и готовы убивать, когда эту правду выдают за ложь. Изувер таких даже за людей не держал, просто скот, который не учится на своих ошибках. Человеку свойственно ошибаться, а глупцу — настаивать на ошибке*.
— В этом и вся разница, — Амалия пожала плечами, выведя своим голосом Адама из его мыслей. — Ты этим живешь. Дышишь убийствами, тебе нравится чувствовать власть над жизнями в своих руках. А для меня это работа, способ выживания. Будь я рождена вне клана, я никогда не вступила бы на путь наемника.
— Неужели? Чем бы ты тогда занималась? Завела семью? — он не смог скрыть усмешки в своих словах.
Он никогда не понимал этой страсти к обычной жизни. Работа-дом-семья. И все по новой. Тут от заказов и их однообразия порой удавиться хочется, что уж говорить про что-то более низменное. Адам иногда забавы ради пытался представить себя в роли обычного человека. И не мог. Просто не был способен существовать вне Обители. Как же метко Амалия сказала, что Изувер дышит убийствами. Это и есть его работа, его жизнь и смерть, скорее всего, тоже.