Амалия не переваривала смиренного молчания. В ней играла необузданная южная кровь, что северяне в открытую называют грязной, вонючей. Для них непокорность — болезнь, язвы на теле, от которых надо избавляться как можно скорее. Она тоже была хворью, но пока не проявляла симптомов, медленно пускала яд по венам организма, отравляя его. Позже, когда появятся видимый недуг, будет уже поздно. Она пьет одну и ту же воду с Адамом, и она травила ее. Ела одну еду и там тоже была отрава. Везде. Всюду, где касалась рука Саламандры — везде был ее токсин. Амалия не выносила тоталитарного повиновения, приказов и дисциплину. Но восхищалась этим, в особенности на Севере. Обитель — эта свора гончих псов, безропотно, рабски, даже фанатично преданных своему хозяину. И к этому титулу стремительно двигался Адам. Она не терпела роль ведомого и все же с Изувером ей никогда не сравняться. Он всегда будет ведущим. Амалия поняла это сразу, как только ей дали собирательное досье. Долго всматривалась в фотографию, вчитывалась в биографию и тихо восхищалась, сидя у себя в комнате. Читала о бойне в Левиафане, и с ужасом осознавала, какая власть и сила сосредоточена в Обители, в руках главы клана. В руках Адама.
Пальцы вторгаются в мокрую киску. Внутри до одури жарко. Узкие стенки тесно сдавливают ее. Она медленно растягивает себя, слабо разведя пальцы. Медленно толкается ими внутри себя, трет и касается чувствительных точек. Нажимает на клитор, дразнит и снова с нажимом скользит. Кусает губы. Закатывает глаза. Двигает пальцами быстрее, давит на верхнюю стенку. Сжимает грудь почти до боли, впиваясь в нежную смуглую кожу ноготками. Почти не сдерживается, чтобы застонать недопустимо громко, быть услышанной. Шепчет имя. Четыре буквы — четыре долгих секунды до взрыва.
Он был прав как никогда. Впрочем, он всегда был прав. Она думала о нем. Воображала. Засыпала с мыслями о мучителе северных земель, просыпалась с ними. Представляла его, когда трахала себя пальцами или игралась душем. Он казался ей кем-то, обладающим такой мощью, что можно сокрушить все, что захочется. Ей мерещилось, что на Севере, под его крылом ей будет намного лучше. Ошиблась ли? Ни на крупицу. Саламандра никогда не забудет, что он сделал с ней. Перешагнет это снова, как делала и раньше. У нее будет саднящая дыра обиды внутри, но она снова пойдет дальше — ее так учили. Разве может она отступить сейчас, когда проделан такой путь? Ни за что, ведь у Адама было все: власть, преданная армия наемников, амбиции и харизма. Она знала, как удвоить его превосходство или разбить в крах. А выбирать уже было поздно, Амалия давно все решила для себя.
Вспышка перед глазами. Удар по перепонкам. Она кончает бурно. Громко и открыто. Дрожь мощной волной, берущей начало между взмокших бедер, накрывает все тело. Вся напрягается. Жмурится. Поднимает бедра. Не спешит вынимать пальцы, их так сильно сдавливают сокращающиеся стенки. Мелкие судороги бьют электрическими импульсами, сковывают каждый миллиметр тела. Она замирает в сладостной истоме. Нега свинцовой тяжестью растекается по коже и под ней, вызывая вибрацию в самых дальних уголках, вдавливая дрожащее тело обратно к кровати. В мыслях нет ничего, только пустота и минутная беспечность.
***
Амалия так и не сумела уснуть этой ночью. Теперь глаза покраснели, повылезали капилляры, гудела голова от болезненной пульсации в висках, не только от недосыпа, но еще и от непогоды. Ближе к трем часам ночи начался такой ливень, что сквозь стену капель едва можно было разглядеть свет фонарей по периметру Обители. Крупные капли безжалостно громко ударялись об отливы, разбивались и грохотали так, что любой сон снимало как рукой. Бушующая стихия стихла только к утру, но тогда уж и пытаться уснуть не имела никакого смысла — полчаса и нужно было собираться на тренировку.
Занятие снова началось еще до того, как туман начал хотя бы немного рассеиваться. Смог окружал замок со всех сторон и дальше двух метров не было видно абсолютно ничего. Низкая температура на улице заставляла зябнуть, пробираясь мерзким ледяным слизнем прямо под форму. Собственно, любое чувство в такую рань не могло быть никаким, кроме отвратительного. Радовало только то, что не одну ее выгоняют затемно, в такую погоду заниматься.