Юноша обреченно посмотрел на прямоугольную коробочку, хранящую дневник Эль, перевел взгляд на часы, в очередной раз помянул недобрым словом ускользающее сквозь пальцы время и решительным щелчком включил диктофон.
Сирен больше не было, из крошечного динамика доносилось тихое дыхание девушки. Эль не говорила ни слова, лишь всхлипывала и глотала слезы. Несколько раз она пыталась что-то сказать, однако в последний момент так и не могла решиться. Через минуту запись кончилась.
Ник прикрыл глаза. Бедная, бедная девочка… Кто оказался рядом с тобой в невыносимо сложные мгновения? «Надеюсь, хоть Денис проявил себя принцем и утешил…» Ревность испарилась, осталась только искренняя жалость и забота. Бедная девочка…
Плей.
– Четверка, прости, ты вся в моих слезах. Я два дня пыталась выдавить из себя хоть что-то другое, но словно ком в горле, не могу дышать, не могу говорить. Только слезы текут не переставая… Я слабая дура, которая ничего не может сделать со своими эмоциями… Всегда думала, что сильная, ничего не боюсь, случись что, сумею за себя постоять. Не сумела, сил едва хватило на тихую истерику, да и то быстро задохнулась…
Я жива, Денис твердит, что надо радоваться, отец твердит, что надо радоваться, все друг другу твердят, что надо радоваться. Все пытаются убедить друг друга… Кому-то даже удается. Завидую им, я бы с удовольствием перестала видеть, как автобус, в котором ехала Катька, ее сестра с двухмесячной Соней, вся ее семья, и еще несколько десятков других людей… но они чужие, они не в счет… Их должно быть жалко, я понимаю, но мне не жалко, не жалко и тех миллионов и миллиардов чужих людей, что остались с той стороны… Я плохая, да? Равнодушная? Эгоистичная? Но мне жалко только Катьку и Соню. Когда их автобус не вписался в поворот, я еще не знала, что там Катька и Соня, автобусы шли огромной колонной, они могли оказаться в любом из них, но оказались именно в этом…
Мечтатель и отец всех спасли, весь поселок, до Объекта не доехал лишь один-единственный автобус… Четверка, автобус просто лег на бок и остался лежать в овраге, он не загорелся, как та маршрутка, не взорвался. Кто-то утверждают, что видел, как из окон вылезали люди. Но никто не остановился, не помог, не подобрал их. Дикая, смертельная спешка… Мы все очень спешили. Еще не знали, куда, но неслись так, будто за нами гналась сама Смерть.
Так оно и оказалось, мы играли с ней в догонялки. Горизонт вспыхнул, когда наш автобус только въезжал в распахнутые гермоворота Объекта. Когда последний транспорт влетел в убежище, земля содрогнулась и мир сошел с ума… Одна женщина все время кричала «мир сошел с ума, мир сошел с ума». Наверное, она сошла с ума вместе с ним, никто не мог ее успокоить. А может, никто и не успокаивал, все смотрели, как медленно сдвигаются навстречу друг другу створки гермоворот, закрывая от нас горящее небо…
Когда мы остались в темноте… не совсем в темноте, над головой без конца мерцали красные лампы, они очень сильно давили на глаза, у меня слезились глаза и страшно болели – не от страха или отчаяния, тогда я ничего не понимала – только от монотонного, выжигающего сетчатку мерцания красных ламп. Но в сравнении с тем, как пылало небо, мы остались в кромешной, адской темноте…
Потом… потом земля ушла из-под ног и откуда-то извне пришел гул, сначала негромкий, он все время нарастал! Люди падали на бетонный пол, который беспрестанно дрожал, будто бился в конвульсиях, закрывали уши руками, орали, пытаясь заглушить этот гул. Мне показалось, что я оглохла, но все равно продолжаю слышать его…
Когда пришла в себя, рядом сидел седой старик. Он тыкал кривым пальцем в потолок и повторял: «Солнце взорвалось, совсем взорвалось, я знаю, я видел, Солнце взорвалось».
Знаешь, Четверка, я думаю, он прав…
Вот и все. Можно долго и даже успешно обманывать себя, однако обман не бывает вечным. Однажды приходит пора для сокрушительной и безжалостной стервы – правды. Ник старательно, очень искусно ее избегал, не замечая очевидного, игнорируя реальное. А неизбежная реальность состояла в том, что записи, которую он самонадеянно считал, вернее, заставлял себя считать современной, было почти двадцать лет, она чуть-чуть не дотягивала до страшного юбилея… Уже очень скоро наступит день, называвшийся с легкой дядиной руки Праздником общей беды. И праздник отмерит двадцатилетний рубеж между тем, что только что услышал Ник, и настоящим днем.