— Мартин, это ты в ту ночь убил Эйдо? Или Питер?
Мартин обратил к обвинителю заплаканное лицо.
— Ты не понимаешь! Это не я и не он! Мы оба с Питером вылезли еще до рассвета. Эйдо сказал, что немножко задержится. Мы ему говорили, что будет уже светло и нас заметят, но он уперся, как кремень. Питер вылез первым, я за ним. Сползая в тоннель, я обернулся назад. Эйдо сгребал землю на полу…
Фалконер припомнил земляную насыпь, которую счел несущественной.
— Что он делал, Мартин?
— Он лепил на полу фигуру человека. Голема.
Последнее слово Мартин выговорил дрожащим от ужаса голосом. И даже логический ум Фалконера дрогнул при воспоминании о набросившейся на него твари. Сказано ведь, что стоит только произнести имя Божье над горстью праха или глины, и ты вдохнешь в нее жизнь, подобно Господу. Неужели Мартин полагает, что Эйдо погиб от рук чудовища, созданного им же самим?
Повелительный голос де Шартре прорезал напряженную тишину.
— Довольно богохульственного вздора! Ты просто пытаешься переложить свою вину на какого-то… какую-то химеру. Ты вступил в сделку с дьяволом и увлек за собой этих двоих несчастных. Пора избавить обитель от твоего нечестивого присутствия.
Фалконер видел, как в глазах Сафиры разгорается пламя. Он не дал ей окончательно испортить дело, шагнув между нею и настоятелем.
— Мне представляется, настоятель, что убийцей может оказаться не только Мартин. Возможно, Эйдо убит два дня назад, и в этом случае виновен Мартин или Питер. Или же кто-то еще открыл, чем они занимаются, и решил помешать им шарить в погребе. Скажи мне: какую тайну так стараешься сохранить ты?
Кровь отхлынула от щек настоятеля.
— Ты, надеюсь, не обвиняешь меня в убийстве? Я даже не знал о существовании тоннеля. Не то разве я позволил бы оставить там Мартина?
— Ты знал, где находится ключ, и брат Майкл, если я спрошу, не одалживал ли ты его, конечно, не сможет этого отрицать. Ты ведь ведешь скрупулезный учет счетам и припасам.
Этого настоятель отрицать не мог, но все же держался твердо.
— У меня не было причин убивать брата Эйдо. Смешно даже думать об этом. Между тем Мартин уже рассказал о ссорах и раздорах. Посеявший колдовство пожнет плоды зла, скажу я.
Фалконер со вздохом признал еще одно сомнительное обстоятельство:
— Должен сказать, вероятнее всего, убийство произошло позапрошлой ночью. Видишь ли, когда я ночью обнаружил тело, кровь уже свернулась и засохла. Однако я уверен, что и на меня покушался именно убийца. А вы все к тому времени вышли, чтобы позаботиться о мертвом. Факты говорят против тебя, Мартин.
Даже Сафира при этих слова, кажется, упала духом и понурила плечи. Особенно когда Фалконер махнул рукой в сторону неподвижного Питера.
— Ведь брат Питер к тому времени уже был в цепях. Не так ли, Питер?
Питер приподнялся, насколько позволяли цепи, и кивнул. Фалконер продолжал рассуждать:
— Но как тогда ты мог узнать, что Эйдо мертв, а, Питер? Ты ведь знал, верно? Ты сам нам сказал. А Эйдо, несомненно, был убит в погребе.
Питер хитро глянул на него, облизывая губы кончиком языка, и забормотал, словно снова лишился разума. Настоятель кивнул на несчастного страдальца.
— Ты же видишь, он умалишенный. Это было пророческое безумие, и пророчество сбылось по чистой случайности. Как видишь, он закован. Он никак не мог ночью оказаться в погребе.
Фалконер указал на юношу:
— Тогда где он так выпачкал одежду? Смотрите, подол вымок и в грязи, и выше тоже пятна. Вы ведь переодели его в чистое, когда принесли сюда. И ноги в грязи. А он не сходил с кровати? Открой рот, Питер!
Питер перестал бормотать и недоуменно склонил голову на бок.
— Открой рот.
Питер медленно высунул мокрый розовый язык. Зрелище было совершенно непристойное. А на языке лежал ключ. Ключ от кандалов, украденный им у травника, когда он хватал монаха за рукав. Все изумленно замерли, а он вдруг вскочил с кровати, сбросив кандалы с рук, и легко растолкал мучителей. Сафира Ле Веске опомнилась первой и выставила вперед изящную ножку. Питер во весь рост растянулся на полу. Фалконер мигом уселся на него верхом, поражаясь, с какой силой сопротивляется обезумевший мальчишка. Эта сила едва не покончила с ним в погребе. Конечно же, то был живой человек — Питер, — перемазавшийся глиной в тоннеле. Фалконер сражался с Питером, а вовсе не с големом, созданным Эйдо Ла Зушем. Теперь бешеные крики Питера разносили по всему госпиталю признание, в котором не было и намека на раскаяние: