Саймон насупился:
— Ты говоришь, этот Монте Акуто мог убить твою дочь. Но какой в этом смысл? Зачем бы ее убивать, если ее союз с его сыном был для тебя обидой. И зачем убивать собственного сына?
Генри минуту смотрел на него застывшим взглядом.
— Затем, бейлиф, что в таком союзе он увидел бы поруху своей чести. Он ненавидел меня и все, что я делаю.
Он отвел взгляд и прикрыл глаза, покачивая головой.
— Видишь ли, я не упомянул еще одного обстоятельства. Моя бедная жена, Сесили — я отбил ее у него. Он ухаживал за ней, а я ее увел. Он никогда не простит мне ее смерти.
«Как и я сам», — договорил он про себя.
Четверг, через день от дня святого мученика Георгия,[13]
болота Бермондси
Следующее утро выдалось ясным и светлым, лишь несколько облачков повисли над городом. Болдуин с Саймоном поднялись спозаранок и после легкого завтрака, перейдя мост, повернули налево, к Бермондси.
Вокруг тел толпился народ. Здесь собрались присяжные — большей частью мрачные и решительные в сознании предстоящего им сурового долга, хотя двое или трое из них, едва достигшие двенадцати-тринадцати лет, боязливо посматривали на коронера. Здешний народ давно привык лицезреть богатых и властных, но не многие радовались при виде человека, уполномоченного безжалостно ограбить их за малейшую провинность.
На взгляд Болдуина, в дознании не было ничего примечательного, кроме разве что суровости коронера. Он не раз сталкивался со слишком взыскательными коронерами, и достаточно часто их строгость оказывалась признаком продажности — показной строгостью они вымогали взятки, чтобы избавить виновного от суда или подвести под суд невиновного. Для человека с туго набитым кошельком у них в запасе было великое множество уловок.
Здешний коронер начал с того, что наложил на вилл пеню за то, что собрались не все мужчины старше двенадцати лет. Затем последовал новый штраф — кажется, за то, что Хоб отвечал ему не так, как полагалось. Они еще не дошли до дела, а присяжные уже трепетали. Они перестали топтаться по болоту и с тупой ненавистью разглядывали топкую грязь под ногами.
Коронера это не тревожило. Он, похоже, наслаждался их угрюмым ожесточением. Впрочем, когда начался опрос свидетелей, Болдуин перестал обращать внимание на жюри, особенно когда появился человек, которого ему не терпелось допросить, Уильям де Монте Акуто, отец убитого Пилигрима. К удивлению рыцаря, ожидавшего увидеть человека столь же мягкотелого, как Генри Капун, Уильям оказался высоким мужчиной с осанкой воина. Мускулистая шея, мощная правая рука и плотные бедра всадника. Несомненно, этому человеку в юности приходилось сражаться. Лицо его оставалось спокойным, и, несмотря на печаль, сквозившую порой во взгляде, он был несомненно хорош собой — из тех мужчин, которые нравятся женщинам. В его чертах чувствовалась мягкость и одухотворенность, говорившие о внутреннем благородстве. Привлекательный человек. Какая жалость, что он связался с Пирсом Гавестоном. Впрочем, Болдуин знал, что люди готовы связать себя с величайшими глупцами и подонками, ища покровительства в политике.
— Я — Уильям де Монте Акуто.
Коронер до сих пор допрашивал свидетелей в грубой манере, позволявшей ему насладиться их страхом. С Монте Акуто он не решился обойтись в том же духе. Помявшись, он мотнул головой в сторону лежащего перед ним тела женщины.
— Ты ее знаешь, мастер?
— Знаю.
Уильям не опустил взгляд на убитую, а продолжал смотреть прямо перед собой.
— Она знала твоего сына?
— Да.
— Где был твой сын в канун дня святого Георгия? Позапрошлой ночью, мастер Уильям, со вторника на среду?
— Он был со мной, у нас дома.
— И твои слуги, конечно, подтвердят твои слова?
— Конечно подтвердят, но я охотно поклянусь на Писании, если моего слова недостаточно.
Болдуин улыбнулся обходительной любезности свидетеля, так явно противоречившей грубости надменного коронера.
— Я рад это слышать. Возможно, вместе с тобой поклянутся и слуги?
— Как скажешь, коронер.
— Твой сын желал эту девушку, так ведь? Они были любовниками?
Лицо Уильяма де Монте Акуто застыло, но от боли, а не от гнева.
— Мой сын был мужчиной. Девушка была мила и хороша собой, так что, возможно, ты прав.
— Тебе известно было о его ухаживаниях?