Сколько бы Лоуренс ни винил себя, настоятелю Уолтеру от этого легче не становилось. Его заключили в тот самый Тауэр, откуда они освободили Мортимера. На его место посадили этого глупца Джона Кузанского, и тут уж Лоуренс ничего не мог поделать.
Мстить тем, кто донес на него и настоятеля? В этом нет ничего хорошего. Хотя он знал, что многие сочли бы месть справедливой. И даже благоразумной.
Но теперь надо думать о бегстве. Надо найти способ выбраться отсюда — может быть, лодка?
Она говорила с такой убежденностью, что Болдуин перестал улыбаться. Он извинился и присмотрелся к женщине внимательней, чем прежде, гадая, заслуживает ли она доверия. Слишком часто он обнаруживал, что рассказывающий о встрече с призраком оказывался в то время пьян в стельку.
— Почтенная, я впервые слышу, чтобы подобные явления влекли столь злополучный результат. Скажи мне, чтобы я мог узнать эту зловещую фигуру, как она выглядела? Не был ли призрак одет, скажем, в облачение клюнийского монаха?
— Думаете, я такая дура, что не отличу призрака от монаха? — фыркнула Элен. — Он был высокий, может, на фут, а то и больше, выше тебя, сэр рыцарь, и на нем был длинный плащ с отдельным капюшоном и пелериной. Цвета я не видела, потому что была ночь, зато видела, что это плащ, потому что он развевался по ветру.
— А лица не видела?
— И не хотела видеть! — твердо заявила женщина.
— А не мог это оказаться тот несчастный Пилигрим де Монте Акуто? — наугад предположил он, заранее зная ответ: на убитом не было плаща с капюшоном.
— Пилигрим? Я и его, и его отца не раз здесь видала. Думаю, уж как-нибудь узнала бы их!
— Ты хочешь сказать, что они часто бывали здесь, на болотах? — вставил Саймон.
— Очень часто. Уж очень девочка манила.
Болдуин поразился:
— Ты о Пилигриме говоришь?
Элен вдруг прикусила язык.
— Господи! Значит, и отец за ней гонялся! — воскликнул Болдуин и хлопнул себя по лбу. — Господи Иисусе, Саймон! Я-то не мог понять, почему бы Уильям мог убить сына. А вот и причина: отец соперничал с сыном за любовь девушки. Мужчины говорили о ней, поссорились, и отец в приступе гнева убил сына.
— А зачем он уволок тело с места убийства?
— В раскаянии? Или, как я и раньше предполагал, он хотел скрыть труп, потому и утащил его с пригорка, где он был сразу заметен, в ту гнилую дыру, чтобы женщина, которую он любил, говоря с ним, не могла, оглянувшись ненароком, увидеть тело зарезанного им сына.
— Думаешь, он убил сына, потому что услышал, что тот на ней женился, и приревновал? — удивился Саймон.
— Возможно, — кивнул Болдуин. Нащупав след, он говорил с большей уверенностью. — Он велел сыну уйти отсюда, оставить ему его любимую, а Пилигрим, быть может, посмеялся над ним, стал издеваться. Хотя многие уверяют, что Пилигрим был великодушен и добр, но даже самый добрый юноша бывает жесток с родителями. Если отец не знал… Отец, влюбившийся в жену сына, — повод для жестокого веселья. Могу себе представить. Бедняга!
Они вернулись к городским воротам уже под вечер. Болдуин остановился в задумчивости.
— Пожалуй, нам следовало бы сообщить о своем открытии достойному коронеру, — подсказал Саймон.
— Об этом я и думал. Однако нас послал расследовать преступления милорд епископ. Давай сначала уведомим его, и тогда мы сами сможем произвести арест Уильяма. Я не собираюсь уступать свою славу коронеру.
Придя к такому решению, два друга свернули по течению Темзы. Им пришлось сделать крюк у впадения ручья Уолбрук, а затем они быстро дошли до западных ворот и перешли на другой берег реки Флит.
Епископ принял их в том же зале, но на сей раз он раздавал приказы слугам, одновременно просматривая пергамент и диктуя своему клирику.
— А, сэр Болдуин? Воистину рад тебя видеть. И тебя, Саймон, конечно. Возможно ли, что вам посчастливилось в возложенном на вас деле? Я слышал, как прошло дознание, но, признаться, сомневаюсь в здравости заключения коронера. Мне представляется весьма удивительной мысль, что молодая женщина совершила убийство и покончила с собой.
— Думается, я могу предложить более правдоподобное решение, лучше согласующееся с фактами.
Епископ Уолтер внимательно выслушал, взмахом руки отослав клирика, когда речь зашла о возможной ревности старшего Уильяма.
— Поразительно! Если, как ты говоришь, он вдруг услышал от сына, что не может жениться на женщине, которую обожал, такое вполне могло свести его с ума. Ведь после того, как она стала женой сына, он потерял возможность взять ее замуж, даже если бы она овдовела. Отцу не дозволено жениться на дочери, а жена сына становится дочерью — конечно, в глазах Господа.