Тот факт, что Эди раскопал ключи и они снова вернулись к ней, что это все прошло незамеченным для ее родителей, она приписывала единственно помощи святого Антония.
Антонио… Возможно, она потеряла рассудок, потому что пошла с этим мужчиной через ночную Сиену к нему домой.
Ночной воздух был прохладен, однако в квартире их встретила невыносимая духота, и Эльзе пришлось даже расстегнуть одну пуговицу на блузке.
Антонио включил освещение в коридоре, и у нее уже во второй раз захватило дух. Темно-красное ковровое покрытие на весь коридор, без единой ворсинки, без единой пылинки. На стене идеально ровно висели написанные маслом картины различных стилей и размеров, но все они изображали только Пап Римских. От Иннокентия Третьего до Гонория Четвертого и Григория Одиннадцатого, вплоть до Александра Восьмого и Пия Двенадцатого. Всего там было около двадцати картин. Их безукоризненный ряд прерывался лишь похожими на свечи лампами, которые создавали почти праздничное освещение.
Кухню Антонио Эльза не увидела. Он сразу же проводил ее в гостиную, одновременно служившую спальней. Это была похожая на салон комната с тяжелым, отполированным до блеска угловым столом, в центре которой стояла огромная кровать. Эльза увидела зеркала на стенах, узорную лепку на потолке, вычурную люстру из муранского стекла. Эта душная атмосфера, кич и помпезность во всем, стразы, золото и украшения, насыщенный красный цвет, праздничное, но приглушенное освещение, подушки, одеяла, гардины, скатерти и ковры – все наполняло Эльзу восторгом и ужасом одновременно.
Личный дворец этого мужчины заставлял ее чувствовать себя еще меньше и незначительнее, чем она и без того себе казалась. Она очутилась в потрясающем мире, который был ей чужд, и подумала, не лучше ли просто исчезнуть, пока еще есть время, пока еще не поздно… Однако она осталась, потому что в этот момент в комнату вошел Антонио с двумя наполненными шампанским бокалами.
– Добро пожаловать в мою скромную хижину! – сказал он совершенно не к месту и с улыбкой прикоснулся своим бокалом к ее бокалу.
Он лишь пригубил шампанское, а Эльза выпила свое одним глотком.
Антонио налил еще, поставил на стол подсвечник, зажег свечу и включил тихую музыку, которую Эльза никогда не слышала. Тяжелые шторы из парчи закрылись, как только он нажал на кнопку. Эльзе они показались железными решетками тюрьмы, в которую она зашла сама, добровольно и без всякой необходимости. Но она пыталась не подать виду, что ей страшно.
Несколько минут они пили молча.
– У тебя красивые глаза, – сказал он, – и красивые руки. Мне нравится, как ты держишь бокал.
Эльза только кивнула, и Антонио продолжил:
– Так как же пахнет кафедральный собор и холодный камень в крипте?
– Так, как ты.
Эльза осушила уже второй бокал, и ей казалось, что лицо горит огнем. Наверное, она была красная как рак.
– Что я здесь делаю? – честно спросила она. – Я тебя не знаю, но сижу у тебя дома и пью с тобой шампанское.
Ей стало стыдно.
Антонио улыбнулся:
– Бывают моменты, которые нельзя упускать. Бывают смешные мысли, которые нужно допускать, и абсурдные ситуации, которые нужно пережить. Иначе дальше не продвинешься. При отливе нет смысла работать рулем, но когда поднимается сильный ветер, то есть шанс изменить направление.
Он подошел и поднял ее со стула. Она испуганно посмотрела ему в глаза. Его запах стал необычно сильным. «Когда он ходил за шампанским, то надушился еще раз, – подумала она. – И сделал это только для меня, потому что от запаха мужского монастыря у меня подкашиваются ноги».
Он обнял ее и поцеловал в шею. Потом взял на руки и отнес в постель.
Эльза закрыла глаза, готовая на все, что должно случиться. Она выбросила страх из своих мыслей и безраздельно отдалась этому совершенно чужому человеку, который медленно раздевал ее, как раздевают очень дорогую куклу, полученную в подарок на Рождество. Которую не хочется поломать в первый же день.
В эту ночь она потеряла не только свое сердце, но и невинность.
На рассвете она, раздвинув тяжелую парчовую штору, стояла у окна. Слишком взволнованная, чтобы уснуть, она прислушивалась к спокойному дыханию Антонио и смотрела на улицу, где пекарь загружал первый в этот день хлеб в свою машину. Впервые в жизни она чувствовала себя совершенно свободной, счастливой, взрослой. И совершенно довольной. Жизнь была волнующей, и для Эльзы она началась этой ночью.