Новый шахаш отделил его от войска, отделил от семейных связей, оставил наедине со своими мыслями и страхами. Одного. Сугир не привык к этому. Подчиняясь командирам, он всегда был частью боевого отряда, делил с остальными радости и горести походов, а, оставшись без мало-мальской поддержки, впервые ощущал себя таким одиноким. Поездка в посёлок не будет последним пунктом путешествий. Всё же лошадь не привязана к одному столбу.
Четыре повозки, в одной из которых ехал Сугир, дотянули до большого навеса, где смогли скрыться от сырости все разом. Пахло влажным деревом и прелой соломой, но хоть на голову почти перестало капать. Следом за другими мужчинами Сугир выбрался из телеги и огляделся, стряхивая с промасленной холодной накидки влагу. Он заметил, что его недавние охранники расслабились и вместо того, чтобы следить за живым грузом, принялись распрягать тягачей. Из длинного рубленого строения по соседству с навесом вместе с каким-то худощавым стариком выбежали навстречу приезжим двое детишек не старше четырёх-пяти лет. Пожилой мужчина, забежав под крышу, первым делом негромко обратился к провожатым, быстро оглядел всех, кто смог попасться ему на глаза и двинулся обратно. В отличие от селянина, дети задержались для того, чтобы забрать из тесных стойл пустые вёдра, после чего троица снова скрылась за дверьми чего-то мало похожего на обжитый дом. Тем не менее, когда лошадей привязали к столбикам в стойлах, приезжим приказали идти к этому зданию.
Внутри барака оказалось очень тепло. Сугир даже замер в нескольких шагах от скрипучих дверей, ожидая, когда пройдёт морок этого восхитительного чувства уюта, отчего его в спину несколько раз толкнули идущие после него. Мужчина отошёл к стене и, потирая плечи ещё влажными руками, осматривал полутёмное помещение. Одна большая комната, которую визуально можно было разделить на две половины из-за единственного входа, прорубленного примерно по центру длинной стены. Напротив двери виднелась тройка грубых столов, к которой можно было пройти мимо обогревающих жилище жаровень, сложенных из крупной речной гальки. По обе стороны от очагов угадывались силуэты неказистых кроватей. Под ногами холодел утоптанный земляной пол.
Недавно увиденные Сугиром детишки бодренько подкармливали огонь в жаровнях или мешали угли. Зато старичок уже внимательней присматривался к приехавшим, даже сердился их нерасторопности.
– Ну, чего встал? Дальше проходи, не один! – громко прикрикивал он на собравшихся у жаровень мужчин и отмахивался в сторону спальных мест.
Дети перестали подкидывать поленца в огонь и спрятались за стариком, посматривая из-за громогласного укрытия на мужчин. Каждый из них был по меньшей мере крупнее селянина, но жизнь в лазарете, дорога и холод заставляли держать язык за зубами и просто слушаться. И гном из Напааков не был исключением. Скверное освещение не позволяло слишком торопиться, потому мужчина занял первую из дальних кроватей, до которой огонь из жаровни почти не доставал. Садиться на покрытую каким-то полотном солому он сразу не стал, потому как понимал, что от одежды его постель отсыреет в два счёта.
– Нравится в луже спать? – услышал он скрипение старика, отчитывающего кого-то другого, пока сам Сугир стягивал плащ. Тому нашлось хорошее место на крепком столбике кровати. – Снимай верхнюю одежду, пусть просохнет! И не смотри так, будто впервые подобное слышишь!..
Дед отчитывал только прибывшего батрака едва ли не как мальчишку, что прятался у него за спиной. Второй ребёнок, девочка, покусывая ноготок на указательном пальце, получила шлепок по руке, когда старик заметил её действие.
Глазеть на местных слишком гном посчитал уже лишним, да и поднадоело ему ощущать сырость одежды. Пришлось скинуть и рубаху. Ей нашлось место на перекладине изголовья, после чего Сугир примостился на самый краешек кровати, прислушиваясь к брюжжанию седого селянина. Тот ещё некоторое время распекал на словах разбрадающихся по местам батраков.
– Вас привезли, чтобы вы работали, а не для того, чтобы слонялись без дела. Кто работать будет, тот будет и есть, – старик одернул мальчишку, засмотревшегося на одного из приезжих. Тот, устроившись на постели, тёр длинный застарелый шрам на ноге.