***
Когда я наконец возвращаюсь в коттедж, Савио на кухне готовит еду. Я чувствую запах яичницы с беконом и хмурюсь, когда вхожу и снимаю кроссовки в прихожей.
— Не думала, что ты умеешь готовить, — иронично замечаю я, входя. — Разве все блюда, которые я ела с тех пор, как живу у тебя, не были заказаны заранее? И откуда они брались?
Савио, переворачивая яичницу-глазунью, оглядывается на меня.
— Я умею готовить, — говорит он со смехом. — Просто обычно не делаю этого. Я всегда занят, и если не готовлю, то одной проблемой меньше. К тому же, у меня есть деньги, так почему бы и нет? — Он пожимает плечами.
— А откуда продукты? — Спрашиваю я, садясь за стол. Меня снова охватывает чувство потрясения от своей свободы. Прошло уже несколько недель с тех пор, как я могу нормально жить, передвигаться так, как мне хочется, и не быть запертой в одной комнате. Я надеюсь, что у Савио нет планов вернуть всё назад, потому что я не уверена, смогу ли справиться с этим.
— Водитель недавно привёз и оставил их, — говорит он, переворачивая бекон на сковороде, вынимая его щипцами и выкладывая на тарелку. — У нас хватит еды на несколько дней. Как ты относишься к бургерам на ужин?
Я смотрю на него с прищуром:
— Это смешно, Савио. Что это за игры в семью? Ты стоишь здесь и спрашиваешь, что я хочу на ужин после стольких... после...
Я замолкаю, заметив в его глазах что-то похожее на чувство вины. Я отвожу взгляд, потому что не хочу думать, что он способен на такое. Я не хочу чувствовать себя ещё более запутанной и противоречивой, чем сейчас.
Потому что это... это то, чего я никогда раньше не испытывала. На кухне тепло и уютно, пахнет жарящейся едой, а в футе от меня красивый мужчина переворачивает яичницу. В этом домике я чувствую себя в безопасности, вдали от реального мира, который был для меня адом с самого детства. И теперь Савио тоже открылся мне. Он показал мне края ран, нанесённых его семьёй, и дал мне возможность взглянуть на истинные причины, по которым он совершал те поступки, которые совершал.
Мы так похожи, и это пугает меня. Мы оба совершали ужасные поступки, потому что нам причиняли боль. Он не испытывал такого давления, как я, но, тем не менее, я вижу, как то, что с ним произошло, заставило его стать более тёмной частью самого себя, которую я тоже замечала. И я также замечала проблески этой другой стороны, здесь, больше, чем когда-либо. Не прошло и половины дня, как я увидела Савио с такой стороны, о существовании которой раньше и не подозревала.
Мы оба вспыльчивы и способны постоять за себя, упрямы и жизнестойки. В нас так много общего, что я порой задаюсь вопросом, не сделаем ли мы друг другу только хуже. Однако я думаю, что есть и что-то ещё.
В нём есть чувство юмора, такое же, как и у меня – сухое и саркастичное. Он легко подшучивает надо мной. Вчера вечером я заметила, что ему понравилось, как я его отшила. Он нашёл это забавным, учитывая обстоятельства.
Я представляю другую жизнь, в которой мы постоянно подшучиваем друг над другом, держим в напряжении и подталкиваем к тому, чтобы стать лучше. Но я думаю, что эти лучшие версии уже давно умерли для нас обоих. И даже если я смотрю на него в этот момент, когда солнечный свет косо проникает в кухонные окна, смягчая резкие черты его лица, когда он склоняется над тарелками с едой, и думаю, что в другой жизни могла бы полюбить его, я знаю, что этого не произойдёт, будь у нас такая жизнь.
Я планирую предать его. Я заключила с ним сделку, и, вероятно, он ожидает, что я с радостью соглашусь на любой его план. Он предлагает мне продолжать быть с ним, пока ему не надоест, а затем пойти работать на него. Это означает, что я всё ещё останусь в его власти, как будто я принадлежу ему. Но так не пойдёт.
В конце концов, он умрёт, а я уйду. Несколько недель назад, я думаю, он был бы в ярости, если бы узнал об этом. Он бы жестоко наказал меня, возможно, даже убил. Но сейчас...
Сейчас тот Савио, который приставил пистолет к моей голове и сказал, что должен убить меня, кажется, очень далеко. Если бы он узнал о моих планах в отношении него сейчас, это причинило бы ему боль. Он бы почувствовал себя преданным, как чувствовал себя преданным из-за брата. Он бы увидел во мне жестокость Барки и, возможно, все равно убил бы меня. Но я не думаю, что он захотел бы этого сейчас.
Ещё есть время изменить план, проносится в моей голове, когда он ставит передо мной тарелку с кофе и апельсиновым соком. Идеальная картина, словно сошедшая с полотна Нормана Рокуэлла, представление о семейном счастье, которое невозможно в реальности. И эта мысль лишь служит напоминанием о том, что мне нужно сохранять твёрдость.
В моей жизни каждый человек приносил мне боль. Если бы я позволила себе поверить в Савио, он бы не стал исключением. Я не могу полностью ему доверять. Если бы я позволила себе это, если бы я дала нам шанс... в конце концов я оказалась бы опустошённой.
Я пережила слишком много боли, чтобы рисковать… Мужчины брали меня силой, меня избивали и ломали. Меня днями насиловал собственный брат, а отец за всем этим наблюдал, и потом избивал меня... И даже если какая-то часть меня ещё может сломаться, когда я всажу пулю в голову Савио, я растопчу её каблуком, если это будет означать мою свободу. Если это будет означать, что я смогу оставить всё это позади.
Тем не менее, когда Савио садится напротив меня и улыбается, его лицо кажется более расслабленным, чем когда-либо прежде, я не могу не бояться того момента, когда мы покинем это место.
Это словно бегство от реальности, и именно это мне сейчас и нужно.
Это то, в чём я нуждалась долгое время.
ГЛАВА 23
САВИО
Я не перестаю думать о том, что было бы, если бы я встретил Никки раньше, увидел бы её такой, какая она сейчас, и как бы я себя чувствовал. Здесь, в хижине, она открывается мне с новой, более свободной стороны, и это пробуждает во мне чувства, которые я не испытывал уже много лет. Чувства, которые я даже не мог представить себе по отношению к ней.
Прошло уже два дня с тех пор, как мы находимся в хижине, и я замечаю, как рушатся стены, которые я когда-то возвёл между нами. Эти стены казались нерушимыми, хотя я могу сказать, что Никки старается изо всех сил сохранить их, пытаясь держать дистанцию. Она больше не сидит со мной на кухне, пока я готовлю, а исчезает в гостиной или наверху с книгой, пока я не найду её и не сообщу, что еда готова. Но каждый раз, когда я захожу в комнату и вижу её там, это кажется более правильным, чем должно быть. И каждый раз, когда она поднимает глаза и встречается со мной взглядом, я чувствую, как что-то в моей груди разрывается на части.
Теперь, когда наши отношения стали менее формальными, я начинаю замечать в ней некоторые особенности, особенно когда мы оказываемся в одной комнате. Я обратил внимание, что она всегда ищет фантастические романы на книжных полках и никогда не выбирает что-то, основанное на реальном мире, что неудивительно.
Каждое утро она просыпается раньше меня, и я часто нахожу её у пруда, где она наблюдает за утками. На третье утро, когда я спускался с холма, я увидел, как она делает наброски в блокноте карандашом, которые, должно быть, нашла где-то.
Есть и другие мелочи, которые можно узнать, только живя с кем-то в одном доме каждый день, а я никогда раньше не испытывал подобного. Все те недели, что Никки жила в моём пентхаусе, я старался держать её подальше от себя, чтобы избежать того, что происходит сейчас. Я узнал, что она не любит картошку фри остывшую и предпочитает горячую хрустящую. Также я узнал, что она включает воду в душе с такой силой, что, когда приходит моя очередь, воды никогда не остаётся. И ещё я узнал, что Никки разговаривает во сне. Никогда ничего особенного, что я мог бы уловить, просто тихие, невнятные слова, которые звучат так грустно, что, когда они будят меня, мне хочется повернуться и обнять её.