— Э, нет! — он отодвинул книги. — Это для вас пока запретное.
— Почему?
— По себе знаю: расстроитесь вконец. Здесь сотни видов. Начнете читать описания — в глазах зарябит: вообразите, что завтра в песках встретите их всех. А это не так. Особенно сейчас, летом.
Он поднялся, головой задел лампочку, висевшую на длинном шнуре, привычно остановил ее.
— Теперь оставляйте здесь чемодан, идите завтракать. Жить будете в отряде. Мы сняли у хозяина целый дом. Сами они летом по древнему обычаю обитают в кибитке, во дворе.
…Я лежу поверх спального мешка на глиняном полу в пустой комнате, читаю Коровина, делаю выписки, рассматриваю фотографии.
Уходит до горизонта, пропадает вдали песчаная зыбь бугристых песков, выставил свои «рога» одиночный бархан. А вот поникшие саксаулы на обарханенных вершинах песчаных бугров. И все это не только в книге — рядом, в считанных часах ходьбы от нашего дома.
Пустыня — неведомая, полная тайн — ждет меня. В открытое окно врывается ее дыхание. Надо готовиться к встрече.
Итак, завтра, еще не видя, не зная пустыни, я должен включиться в работу, включиться с ходу, немедленно. Иначе зачем же было соглашаться на Каракумы? Завтра я попаду на «белое пятно», на неведомую землю, на «терра инкогнита». Захочется сразу же узнать о ней как можно больше, начнутся метания от одного «чуда природы» к другому, начнутся лихорадочные записи, жадные сборы гербария — брать, брать, брать все, что попадется на глаза; все ведь незнакомое, все необычное, все видишь впервые. А со стороны с усмешкой будут наблюдать Калугин и неизвестные пока товарищи по отряду: ведь требуется работа, прежде всего работа.
Человеку приятно иметь право смотреть на другого чуть свысока. А тут новичок, первогодок, в пустыне впервые. Лицо, шея, руки бледные, не тронутые загаром. Может, еще кто вазелину предложит? Пожалуйста, мол, помажься, а то с непривычки можно обгореть… Так вот ни вазелина, ни ахов-охов, ни метаний, ничего этого завтра не будет. Я должен сразу поставить на место всех, готовых посмеяться надо мной, над моей неопытностью, незнанием, неумением. Пусть знают: к ним приехал прежде всего полевик, участник нескольких экспедиций. Трудностями, жарой, фалангами, скорпионами его не испугать. Навыками освоения незнакомой флоры он владеет неплохо. Эмоции умеет сдерживать. Восторги, междометия по поводу красот пустыни не для него. Это он оставляет третьекурсницам с биофака. Вот такие или подобные им и убоялись пустыни, наотрез отказавшись от рискованной поездки в Туркмению. А я-то знал, куда еду! Поэтому с первого же дня внимание свое надо взять в шоры, заниматься только необходимым, фиксировать только нужное для изысканий. Романтические, таинственные «черные пески» останутся в книге Коровина. А для изыскателя пустыня — прежде всего объект практических мероприятий. Пески имеют узкохозяйственное значение: пригодны или непригодны для выпаса овец; нуждаются или не нуждаются в закреплении травами и кустарниками.
Но смогу ли я вот так с первых же шагов ограничить себя? Вопрос! Разве не к этому готовился я еще в университете? Годами воспитывал в себе выдержку, характер, волю? Еще студентом-первокурсником купил себе большой календарь на деревянной подставке, с широкими полями, поставил на полочку возле кровати — чтобы всегда был на глазах. По дням на месяц вперед расписано было все, что должен сделать. Указаны подробно предмет, книга, страницы — «от» и «до». Это безотказно помогало. Листок календаря с утра смотрел на меня глазами крупных, четких букв, почти гипнотизировал, приказывал, заставлял.
Ребята звали в кино, в клуб, к девушкам в соседний корпус. Я не отвечал на шутки, спокойно улыбался и делал свое дело. Так я приучил себя к систематическому, планомерному труду. И когда ребята перед экзаменами до зари сидели над учебниками, наспех наверстывая упущенное, я в одно и то же время, указанное в распорядке дня — 23.00, — ложился в постель, с головой накрывался одеялом от негасимой до утра лампы и быстро засыпал. А утром, проснувшись точно в 7.00, вставал, делал зарядку, обтирался холодной водой и начинал свой новый день.
Было ли трудно? Да, но только в самом начале, на первом курсе, пока не привык, не втянулся, а потом уже и представить себе не мог, как можно жить иначе. Товарищи по комнате убивали уйму времени на «треп», на курилку, на уличное шатанье, смеялись надо мною, называли роботом, механическим человеком, но в душе завидовали мне, моей целеустремленности, организованности, воле.