Я подошел ближе. На дне ложбинки косо, словно уклоняясь от удара, торчало деревце с темно-желтой корой: песчаная акация — сюзен. Сюзен — растение-пионер: он первым поселяется на барханах. Листва с деревца опала. Голые колючие ветки жалко тянулись кверху. Я нагнул ветку. Она сломалась с сухим треском — сюзен был мертв.
— Барханный массив Капланли безжизнен, — сказал я, — здесь не живут даже растения-пионеры.
— Может, так, а может, и не так. — Калугин наклонился, осторожно высвободил из-под песка выбившийся наружу светло-коричневый корень сюзена, держась за него, медленно пошел к краю ложбинки. Здесь корень снова ушел вглубь.
Мы перебрались через песчаную перемычку и остановились. Перед нами зеленел крошечный оазис. Барханные гребни укрыли ложбинку со всех сторон, создав затишье, и здесь буйно развилась жизнь — целая рощица молодых стройных сюзенов. Серебристые листочки на колючих ветках собраны в негустые, сидящие косо кроны. Это были деревья-бойцы. Казалось, они только что вышли из жестокой драки с ветрами и еще не успели поправить свои сбитые набок шапки.
Я подошел к крайнему деревцу. Мелкие продолговатые листочки, попарно сидевшие на ветках, были покрыты как бы серебристой шерсткой. Я срезал ветку, положил в гербарный лист.
Подошел Калугин.
— Ну, как, убедились, что барханы не мертвы? То-то же, не спорьте со старшими.
Я промолчал. Зачем так говорить? И без того известно, что пустыня для новичка — белое пятно; надо ли это еще подчеркивать?
Я сильно волновался. Сейчас впервые опишу пустынную растительность. Розовая тетрадка геоботанического дневника была совсем новенькая, свежая. На первой странице я отметил:
«Описание № 1. Каракумы. Крупные барханные пески возле колодца Капланли».
Потом записал латинские названия обитателей барханов.
Это было легко — видов всего два: сюзен да крупный злак селин.
Работа была окончена.
— Дайте-ка сюда, — Калугин протянул руку за дневником, прочел описание. — Ну что же, экзамен на пустыннопроходца вами выдержан. Все в порядке. Старайтесь, юноша! Старайтесь!
Я взял у него журнал. Странно! Неужели же Калугин полагал, что имеет дело с несмышленышем в геоботанике? И потом этот менторский тон!.. Так каждый в отряде сочтет себя вправе учить меня только потому, что я поздно приехал.
Итак, кажется, мои опасения сбываются… Первый же полевик относится ко мне свысока, беспрестанно поучает, подшучивает, посмеивается. Характерно ли это только для Калугина или вообще таков стиль обращения с новичками в отряде? Если верно последнее, как же будет разговаривать сам Курбатов — непосредственный начальник, полевик со стажем? Небось только в тоне приказов, корректного пренебрежения. Не в меру строгие начальники любят изображать из себя этаких суровых фронтовых отцов-командиров: с первого же дня знакомства на «ты» и по фамилии, даже без «товарища». Хорошо работаешь, молча кивнет — так, мол, и положено, за что ж хвалить? А чуть поскользнулся, оплошал — официальный тон: «вы» и «товарищ» перед фамилией; только что не скажет — «стать по команде «смирно». Но по лицу видно: ах, как хочется скомандовать! — да нельзя, все-таки экспедиция — не рота. Это в лучшем случае, а в худшем, когда не в духе, или от высшего начальства попало, тут берегись — и заорет и неких предков в первом поколении помянет. И вот при этом боже упаси выказать слабость, смирение — сразу оседлает начальничек. Необходимо с ходу дать отпор и даже с неким упреждением, с некой лихвой, с добавкой. Не повредит! Дескать, поберегитесь, уважаемый, не то наколетесь.
Еж при неблагоприятной жизненной ситуации сворачивается в колючий клубок и ждет. Дикобраз — кстати, обитатель Каракумов, — тот куда решительнее: бросает в противника свои иглы. Так вот, мне более по душе тактика дикобраза. Она более эффективна.
III
Геодезический ход, отмеченный саксауловыми ветками, то взбирался на гребень, то сбегал в низины. Кое-где из-за желтых барханных цепей выглядывали серебристые верхушки сюзенов. Маленькие форпосты жизни были разбросаны по всему массиву подвижных песков. Но вот острые гребни вершин стали сглаживаться, холмы словно осели, сделались ниже, приземистее. Вытянутые овальные понижения между цепями округлились, стали похожими на замкнутые котловины.
Мы вышли на стык барханного скопления Капланли с громадным массивом бугристых песков.
Ландшафт и растительность менялись прямо на глазах. К высоким буграм примыкали глубокие котловины. Их склоны покрывал зеленый ковер песчаной осоки — илака. На его изумрудном фоне тусклой сероватой зеленью выделялись знаменитые «древа пустыни» — белые саксаулы. После желтых барханов неожиданное обилие зелени радовало глаз, казалось необычным в летней пустыне.