— Не надо, — сказала она и удивилась, что говорить не так больно, как она себе представляла. В сущности, боль в нижней части лица от этого не увеличилась, но голос был слабый и сухой. В горле моментально пересохло еще сильнее и воздух, пробравшийся в рот, напоминал сухой песок, больно простучавший по всему горлу.
Никто не отозвался, и она услышала, как в коридоре тот же женский голос кричал:
— Женщина! Эй, как вас там? Дочка ваша очнулась. Зайдете, что ли?
Ангелина закрыла глаза. Она не хотела видеть мать, не хотела говорить. Почему ей не предложили выпить воды? Разве не с этого начинается общение с очнувшимися в больнице?
— Как ты? Очень больно? — спросил знакомый голос, который точно не принадлежал матери. Голос был больше спокоен, чем встревожен, и в нем вообще не слышалось паники и слезливости — непременных составляющих голоса матери.
Ангелина открыла глаза и увидела, что рядом с кроватью сидит Аглая в накинутом на платье больничном халате.
— Пить, — сказала она.
— Конечно, конечно, — согласилась Аглая.
Ангелина снова закрыла глаза и услышала, как льется вода, она сглотнула и почувствовала сухость, движение получилось судорожным, не было слюны.
Ангелина почувствовала, как Аглая сунула ей в руку стакан, и открыла глаза. Глотать было немного больно. Ангелина снова прикрыла глаза. Почему-то казалось, что ее пинали, потому что было больно почти везде.
— Слушай, я вызвала скорую, сказала, что мы родственники, оплатила стационар, но надо же позвонить твоему мужу…
— Не надо ему звонить! Я не хочу сейчас видеть Кулагина!
— Почему это?
Она не помнила, как это произошло. Скорее всего, именно такое неопределенное время принято называть одним прекрасным моментом. Она вдруг поймала себя на том, что ей неприятны его прикосновения. Даже самые дежурные, те, которые называют джентльменским набором, вроде подать руку, чтобы она вышла из машины, поцеловать в щеку, обнять после разлуки.
Никакого отвращения она не испытывала, просто спокойно и холодно понимала: ей неприятно. Не настолько, к сожалению, чтобы набраться сил и сообщить об этом. Как сказать собственному мужу, чтобы он больше тебя не касался? Чтобы не подходил слишком близко?
Все в нем стало не отталкивающим, но не слишком симпатичным. Его манера есть, привычка теребить браслет часов, внимательно осматривать свое лицо в зеркале, широко расставлять ноги при неприятном разговоре, складывать руки на груди при малейшем недовольстве происходящим.
Его запах стал посторонним. Он ощущался и мешал, не смешиваясь больше с ее собственным, не образуя при этом единой композиции. Муж стал посторонним человеком.
Сначала она убеждала себя, что это временное. Гормоны? Очередной жизненный цикл? Нарушение обменных процессов? Что-то такое. Простое, физиологическое. Хотя нет, к физиологии она подошла не сразу. Это было чуть позже. Второй защитной реакцией на происходящее. Первой было игнорирование. Она просто не желала замечать этого. Сознательно, прилагая усилия, переключая себя. В конце концов, это она сама и ее собственный организм, и она прекрасно может управлять этим.
Сейчас она уже созналась себе во всем, но все еще старалась справиться с собственными реакциями. Чаще шутила, старалась быть милой, делала комплименты. Не помогало. Он становился неприятен ей все больше.
Ну что за сентиментализм в середине жизни, ругала она себя. Что за тоска в духе стихотворения, которое то и дело декларируют в программе «Давай поженимся» про то, как много тех, с кем можно лечь в постель. Такой феномен возрастного кризиса? Переоценка ценностей? Но почему объектом стал Кулагин, а не она сама?
Ангелина устала уговаривать себя, но завершающая стадия, принятие, все никак не наступала. Что должно произойти? Стошнить, может быть, ее должно? Вдруг именно так и отреагирует ее ослабленный организм? Пожалуй, лучше не видеть Кулагина, пока она себя не контролирует. Но что сказать Аглае?
— Почему? Потому что я ужасно выгляжу. Потому что хочу спать. Потому… Да мало ли! Потому что именно сейчас готова разводиться с ним, если он не перестанет втягивать меня в это торг!
— Какой еще торг?
— Идею продолжения рода вы ему внушили? Так вот, я не желаю продолжать кулагинский род. Вообще не хочу рожать. Не хочу детей. А он постоянно пытается торговаться.