– Наверное, если бы все было так просто, в городе давно случилось бы перенаселение, а по факту жителей катастрофически не хватает. Вон, брошенный военный городок стоит, никто его не заселяет. И, кстати, не один, их в округе несколько таких, пустых, никому не нужных.
– Да, я знаю. Это потому, что существует и обратный процесс, и он, к сожалению, преобладает.
– Смертность, этсамое, высокая? Мрут люди?
– Можно и так сказать. Мои источники сообщают, что вот уже с десяток последних лет, опять же, подчиняясь неведомому ритму, дважды в год откуда-то с севера, из лесов, приходят неизвестные люди. Они хороводят с местными неделю, пьют-гуляют, а потом уводят их за собой. Не всех, но многих.
– А, так, этсамое, мальцы это! Кто еще?
– Нет, не мальцы. Мальцы вот они, а те, сказывают, другие. Никто не знает, кто они да откуда. С севера. И странные по виду. Отстраненные какие-то, будто механические. Зла от них физического, говорят, никакого, они не грабят, не бьют, не насилуют. Еще говорят, если бы никого не уводили, то и ладно, пусть. Какое-никакое, а развлечение. Вроде, опять же, фольклорного фестиваля или народного гуляния. А эти, пришлые, видишь ли, людей за собой уводят, и многих. Прямо как сказочные крысоловы. Дикие гуси, прилетают и домашних за собой сманивают.
– Дикие гуси, этсамое, вообще-то про другое. Не знаю, мне ничего такого не рассказывали.
– Говорю же, не каждому расскажут. Это, знаешь, вроде стыдной семейной тайны, молчишь, не упоминаешь, и вроде как нет ее.
– Что же тут стыдного?
– Стыдного ничего, но, сцуко, странно это. Потому что необъяснимо. И потому, что никто ничего сделать не может.
– А власти что?
– А что власти? Не люди, что ли? Туда же! Пришлых никто задержать не может, а кто пытался, уходил вместе с ними. И тут уже без разбору, опера или военные – все. И, главное, в лесу они словно растворяются, вошли, как в воду нырнули, и все, нет их.
– Это напоминает мне историю про кроликов.
– Про каких еще кроликов?
– Про страшных кроликов. Которые, этсамое, так же, из леса приходят, и лупят всех лапами по голове. И никто их победить не может.
– Ерунда какая-то.
– Ерунда, форменная. Но в средневековой Европе монахи в эту ерунду свято верили. До того, что во многих рукописных книгах иллюстраций на эту тему полным-полно. Книга об одном, а они про кроликов, знай себе, рисуют. Так что теперь даже некоторые ученые на полном серьезе, этсамое, считают, что существовал когда-то особый вид гигантских кроликов. Ищут доказательства, при хорошем бюджете.
– А, так это британские ученые. У нас на такую фигню бюджета хренушки дадут.
– Британские, ясный пень.
– Под нормальный бюджет, я тебе что угодно докажу. Или опровергну! Вот на что хочешь, можем спорить.
– Не надо спорить.
– А, боишься! И правильно делаешь!
– Ничего я, этсамое, не боюсь. Просто знаю, что кто спорит, тот штаны проспорит.
– Что ж, рациональный, трезвый подход.
– Кстати, насчет трезвого подхода. Забьем по рукам, что тебе меня не перепить?
– Постой, ты же никогда не споришь?
– Только на это.
– Только на это, э...
– Что, сомневаешься? Не знаешь, в чем подвох?
– Я? Да я просто тебя жалею. Ты же вон, какой худой. Еще заболеешь от перепива. В чем, кстати, подвох?
– Никакого подвоха здесь нет. Я, во-первых, никогда не пьянею. Принципиально. А, во-вторых, этсамое, не болею после. Несмотря на комплекцию и общую худобу. Я вообще-то не худой, а жилистый. А жиле ничего не будет, хоть в спирте ее вымочи, хоть в керосине. Ну, что, согласен? Ты сам-то много выпить можешь?
– Без разницы, сколько пить. Мне пофиг! Меня алкоголь не берет.
– Значит, оба можем ввязаться в спор с сильных позиций.
– Двух сильных позиций не бывает. Впрочем, ладно, как хочешь. На что спорим?
– На интерес, на что еще нам спорить?
– Ну, ладно, хоть развлечемся. Будет, что вспомнить. А что пить будем? Надеюсь, не керосин?
– Да что хочешь! Можно и керосин, мне все равно.
– Тогда этот сладкий вискарь, он хорошо идет.
– Да ради Бога! Сейчас еще закажем.
Борисфен Нифонтович поднял руку да сделал элегантное круговое движение ладонью, и сообщил мгновенно появившемуся за его плечом метрдотелю, чего еще они с господином писателем желают. Не прошло и минуты, как на столе появилась бутылка Red Stag.
– Начнем с одной, – поделился планами господин Клер. – Негоже, когда на столе батарея бутылок стоит, этсамое, не комильфо. Он на два пальца наполнил принесенные также стаканы с толстым дном. Поднял свой, взболтнул, глядя на свет, и произнес задумчиво: – Хотя, может, что больше и не понадобится. Плохо, что льда у них нет. Ну! Лиха беда начало. Давай!
– А мы разве еще не начали?
– То была разминка.
Уф! Выпили.
– А в это время кто-то там разминается красненьким, – заговорил прибауткой выпитое Феликс. Его отчего-то передернуло. – Ух, ты, как пробирает! – удивился он. – Погоди, а какой критерий победы? Как мы определим победителя? И кто его определять будет?
– Ну, кто первый скажет, что ему хватит, тот и проиграл. Как-то так.
– А если никто не скажет?
– Тогда, этсамое, ничья. И продолжим в другой раз.
– Бабский подход, вообще-то.
– Как так? Почему?
– Потому что победитель должен быть определен, не выходя из-за стола.
– Ладно, заметано. Останется только один. А кто упадет на стол...
– Или под стол!
– ...или свалится под стол, тот молодец!
– Господи! Какие глупости!
– Нет, совсем не глупости! Мы же поспорили.
– Правда? Пьянствовать, это еще хуже мак-дак работы.
– Какой работы?
– Бестолковой. Без толку терять время – преступление. Перед личностью.
– Чьей личностью?
– Моей, до других мне дела нет.
– Ну, знаешь, по рукам ударили – все. Обратного хода нет. Слышал, как купцы в прежние времена? Об заклад побились – все, дело чести. Умри, но выполни договор.
– Или выпей ведро шампанского.
– Выпей ведро шампанского. В нашем случае – виски.
– Господи! Мы же умные люди!
– Естественно, умные. Кто говорит иначе?
– Знаешь, для чего человеку дан его мозг? Как материальное вещество?
– Ну, расскажи. Для чего?
– Мозг нужен человеку для того, чтобы усиливать удар головой – и ни для чего больше. Чем тяжелей мозг, тем сильней удар. Вот поэтому детей надо сызмальства учить работать головой.
– Сильно сказано. Но, по-моему, этсамое, звучит как-то не по-писательски.
– Я и не писатель. Я сетератор.
– Все равно, этсамое, гуманист должен быть.
– Гуманизма во мне мало. С Гулькин этот, нос, ха-ха. Схема работает, одна лишь схема, и ничего больше.
– Расскажи про схему.
– Не хочу. Потом как-нибудь. Ты лучше объясни мне, почему я нигде не вижу наших покеристов? Где эти, Загул А. и Алексей З.? Они что, все уехали? Почему мы тогда остались? Нас что, бросили?
– Они никуда не уехали, дружище, играют в покер. Устроили свой турнир, в котором мы не участвуем. Тебя же приглашали! Ты что, забыл?
– Может быть. Где играют?
– Здесь, в ресторане. Я договорился. Вон дверь, видишь? За ней. Тут, оказывается, много еще помещений.
– А, значит, и на первом этаже тоже...
– Что, тоже?
– То же самое... А девчонки?
– Девчонки с ними, там.
– Что, и Агафья Борисовна?
– О нет, Агафью Борисовну не заставишь. Она у меня вообще не любительница ресторанов. Госпожа моя Клеропатра в номере, телевизор, должно быть, смотрит. А то и спит уже вовсю, это более вероятно.
– Не боишься, жену оставлять одну, без присмотра?
– Нет, не боюсь. Она за себя постоять может. К тому же, честно говоря, это я обычно под присмотром... Так что, наслаждаюсь свободой.
– Я тоже хочу наслаждаться. Я тебе сейчас расскажу, мы все рождены для наслаждений... Только я почему-то никакого наслаждения не ощущаю... Странно.
Еще бы, не странно. Обычно Нетрой умел радоваться тому, что было, и наслаждаться тем, что имел. Но сегодня все было по-другому. Сегодня он ощущал себя рыбой, которая находится в аквариуме с неправильной водой. Рыбой еще не снулой, но около того. Воздух вокруг него вел себя как вода, отделяя от других людей вязкой преградой и замедляя все движения. Он увидел, как на эстраду поднялась певичка, привычным жестом схватила микрофон за шею и запела. Еще одна странность, он слышал ее голос, но совсем не слышал музыки, хотя музыканты возле нее присутствовали и интенсивно двигались, извлекая звуки. Но голос – это уже хорошо. Сейчас станет легче, подумал он, сейчас.
Аквариум. Все текло, кружилось и пузырилось.
Мимо, похожий на отражение в залитой дождем витрине, проплыл рыжий хвост какой-то невероятно красивой рыбки. Рыбка смотрела на него зелеными глазами. Ему показалось, что он узнал ее. Да, узнал. И, черт возьми, вот эта рыбка могла бы принадлежать ему. Понять бы только, нужно ли ему это? Он не уверен, не знает. И оттого, что не знает, берет все время чужое. Но мы ведь всегда норовим взять чужое, верно? Значит, таков закон жизни? Значит, это правильно? А вдруг он и в этот раз ошибся? Откуда-то вновь вылезло, поднялось из глубин давно затопленное в душе чувство вины. Опять, Господи! Зачем? Это такая тяжесть… Странно еще, что сопутствующей опасности он не ощущал – как должен бы был. Значит, ее нет. А рыбка есть. Он повернулся, сопровождая рыбку взглядом, но тут локоть, на котором голова его покоилась все время, пока он предавался созерцанию и размышлениям, соскользнул со стола, и это сопровождалось грохотом. Раскатами, гулом возбужденной бронзы. Нетрой изумился напоследок, какой же у него все-таки большой мозг. И голова, просто скифский волшебный котел.