– Ну и что теперь? – оторопело глядя на напарника, поинтересовался у Лелека Болек. – Ты куда смотрел, водила хренов?
– Так, вперед и смотрел, – ответствовал Лелек, разводя руками. – Дорога, видишь, какая? Чистый солидол!
– Что еще за солидол? – удивился Болек.
– Ну, это, смазка же.
– Выбираться как будем, солидол?
– Сейчас выберемся, успокойся! Как два пальца... Мотор чуть остынет, и заведется. Может, даже без лебедки выберемся.
– Лебедки? А кто за ней в воду полезет? Она же на бампере, в воде теперь, ты заметил? Сам нырять будешь!
– Не, я в воду не полезу, – покачал головой Лелек. – Я водитель, мое дело баранку крутить да на педали жать.
– То есть, ты намекаешь, что в воду должен лезть я?
Лелек молча пожал плечами:
– Ты, типа, босс, сам решай. Но я за себя уже сказал.
– Да у меня туфли только-только высохли, а ты хочешь, чтобы я снова их мочил? Или, может, его заставим в воду нырять? Он кивнул на внимавшего их беседе Нетроя. И сделал неожиданное заключение: – Ну, ты и баран!
Лицо Лелека приняло обиженное и, в то же время, злое выражение, он выпучил глаза и раскрыл рот, выстраивая на языке нужные слова в нужной последовательности для ответа, но писатель Нетрой опередил его со своим замечанием.
– Да вы оба бараны, мальцы! – заявил он, просунув голову между молодцами. – Оба! Тупорылые! И противно, с точки зрения парней, засмеялся: – Га, га, га!
– Пошел ты! – вскинулся сразу Болек и, шлепнув раскрытой ладонью по лицу Феликса, отпихнул его назад. – Сиди там и не суйся, понял? А то у меня давно уже руки чешутся! Смотри, допросишься. А ты заводи давай! – указал он Лелеку. – Водила хренов.
Последнее выражение с точки зрения Лелека было не таким обидным, как баран, но, блин, можно было бы хоть пожалуйста сказать? Что, это так трудно? В общем, пятно на душе осталось. Ничего, я тебе тоже, подумал он. Припомню.
Двигатель завелся сразу, с полуоборота, и заурчал, задрожал в нетерпении продолжить работу.
– Вот, япошки, молодцы! – одобрил соседей по планете Болек. – Умеют механизмы делать!
Лелек воткнул заднюю передачу и осторожно, потихоньку, вывел машину из лужи. Вода, журча, хлынула наземь из всех отверстий и полостей, куда успела забраться.
– Заодно технику помыли, – подвел итог происшествия Болек. – Ладно, хрен с ним. Давай, езжай дальше. И внимательно! Смотри, не вляпайся еще куда-нибудь. С тебя станется!
Нетрой, прижавшись лицом к плечу, пытался унять раздражение в глазу, в который ткнул его хамским пальцем Болек. Глаз саднил и обильно слезился, но помочь себе каким-то иным способом Феликс не мог, поскольку руки его оставались прикованными. Придурок неуравновешенный, думал он про Болека. Бросает из плюса в минус. Волнуется, нервничает, должно быть, уже подъезжаем.
Надо сказать, что всего этого небольшого происшествия с ямой, в которую они угодили, Лимбо не видела, потому что в самый начальный его момент, когда Лелек ударил по тормозам, она, не удержав равновесия, стукнулась головой о спинку переднего сиденья. На самом деле, удар был не таким уж сильным, она даже успела втянуть голову в плечи и сгруппироваться, но, тем не менее, тычка этого оказалось достаточно, чтобы она отключилась. Резко опустился перед ее глазами откуда-то сверху занавес, плотная, как в фотолаборатории, штора, и наступила кромешная темнота.
Лимбо очень удивилась такому скорому переходу от света к его противоположности. Но тьма оказалась недолгой. Ткань лопнула сверху донизу, и в том, что потом хлынуло через прореху, ей привиделась ее смерть. Она неслась на нее в виде скоростного белого локомотива с красными и голубыми полосами по бокам. О, боги, неужто Россеюшка? – удивилась она. И было от чего изумиться, ведь прежде смерть все чаще снилась ей сползшим, как краска с забора, небосводом. «Ну, вот ты теперь какая, – буднично подумала она. – Почему же нет мыслей о несделанном? Несбывшемся? Ни о чем таком, что должно вызывать сожаления? И хорошо, что нет, и правильно. Что толку расстраиваться из-за того, что от тебя не зависит?»
Пространство, в котором она находилась, показалось ей странным, до щекотки, до зуда в промежности – будто села на палку верхом. И не сон, и не смерть, и уж точно не бодрствование – какая-то внезапная инфернальная практика, нидра, в которой сознание отождествляет себя отдельным и думает о себе в третьем лице.
Она закрыла глаза, готовясь принять неизбежное, но поезд промчался мимо, прошумел сквозь нее иссушающим вихрем и скрылся в каком-то туннеле, оказавшемся у нее за спиной.
Когда происшествие стихло, она раскрыла глаза и оглянулась, как раз вовремя, чтобы увидеть выходившее из принявшего в свое чрево локомотив туннеля очень красивое, хоть и никак больше не определимое, пушистое существо. Больше всего существо походило на пухлую белую трехногую гусеницу. Оно заливисто смеялось и мастерило зонтик из веточек и бумажек – получалось нечто в японском стиле. Закончив, пушистик поднял зонт над собой и, раскручивая нарисованную на бумажном тенте красную спираль, куда-то с ним убежал, вприпрыжку. Тут же рядом с туннелем, на покрытом длинной с бахромой скатертью столике, стоял аквариум, в котором находилось еще более странное создание – некто вроде ракушки с ножками. Ракушка плавала кругами против часовой стрелки и вращала ножками по. Потом из глубины туннеля появилась девочка и, хотя ее никто не спрашивал, рассказала, что пушистое существо это ее питомец, а ракушка в аквариуме – питомец питомца.
На вопрос, чем же она кормит свою пушистую зверушку, девочка закручинилась и виновато поведала, что зверушка сама ловит змей, ящериц и пауков, и поедает их. А что остается, скармливает ракушке в аквариуме.
Следом за девочкой из туннеля, появились ее родители. Маму Лимбо никак не могла разглядеть, у нее даже возникло чувство, будто на самом деле ее нет. То есть, она-то есть, но если ее увидеть, может случиться смерть. Внезапно. Поэтому лучше, жизненно важно, было на нее не смотреть и ее не видеть, что и выполнялось инстинктивно. А папой девочки почему-то выступал еврей-цэрэушник Сол из голливудского сериала, при том, что малышка на еврейку ни разу не походила, наверное, работала под прикрытием. Сол шмыгнул носом и сказал, чтобы все из этого туннеля выметались, потому что он его, благодаря связям в Кремле, купил для проведения тайной операции. Операция планировалась против того же Кремля, и время «Ч» для нее уже наступило.
Смотреть весь этот бред и далее было невыносимо, поэтому Лимбо очнулась. Ничего себе, обморок, подумала она, хватаясь за голову. Что за представление? Не иначе, Лелек утром в яичницу грибков веселящих добавил. Или же, это что-то другое? Неужели, началось? Что могло начаться, она не очень себе представляла, зато почувствовала, что реально хочется в туалет.
– Ну, вот, кажись, и приехали, – обозначил конец автомобильно-глючного маршрута Лелек. Спроси его про грибы напрямую, заржет ведь, но не признается. Придурок. Больше всего на свете, даже больше посягательств на ее тело, Лимбо ненавидела, когда кто-то пытался завладеть ее разумом – или как-то воздействовать на него. Да, имелась у нее еще одна, если хотите, идея-фикс, будто кто-то обязательно постарается подчинить ее личность своему влиянию, перехватить управление, узурпировать власть над ней изнутри. Из личного опыта, на примере компьютерных устройств, она знала, что такое вполне возможно. И эта идея очень хорошо соотносилась с другой ее фантазией, о матрице, потому что, если кому-то и заниматься такими делишками, так только ей. Собственно, матрица, если она существует, на том и должна стоять, на форматировании мозгов всех, до кого она сумеет дотянуться. В общем, консолидированная идея была таковой: матрица существует, и она пытается забраться ей в голову. Или попытается это сделать в будущем. Поэтому все внешние влияния на свой разум Лимбо старалась отслеживать. И хоть прямых попыток подчинить его пока не обнаруживалось, но раз они могли быть потенциально, значит, следовало к ним готовиться. Как там? Если неприятность возможна в принципе, она рано или поздно обязательно произойдет. Закон Мерфи. Короче, разум был ее стопроцентно приватной зоной, куда никого посторонних она не допускала. И даже тренировалась, как противодействовать внешнему воздействию на свой мозг, изучала всякие методики обретения психического и умственного иммунитета, и даже придумала пару своих способов отсечения, как ей представлялось, довольно эффективных.
Все дело в тренировке, считала Лимбо, – чем и занималась с неизменным упорством. И ей до сего дня казалось, что она достаточно хорошо подготовлена ко всякого рода неожиданностям. На поверку выходило, что не достаточно и не ко всем. Оказалось, преодолеть ее защиту не так уж сложно, нужно всего лишь на мгновение лишить ее сознания, а значит – воли. Нет-нет, так не пойдет, решила она. Если здесь такое практикуется, придется постоянно держать вокруг себя экран. Зеркало, направленное вовне. Ну, как его сооружать, она знала, все ведьмы и медиумы это умеют, а она, в некотором роде, была и тем, и другой. Непонятно только, кто, зачем и, главное, как мог покушаться на ее холодный расчетливый разум? И, надо полагать, не только ее?