– Ну, что? Пойдем? Распочнем сюжетец.
Глава 11. Кто это?
Напрасно они беспокоились насчет мошки, комаров и прочих кровососущих. Ничего подобного в зоне не обнаружилось. Вообще ничего. И никого. Пустота и полнейшее безмолвие – ни писка, ни визга, ни какого-нибудь бодрящего жужжания. В зону они вошли с опаской, словно поднырнули под полог, под накидку, вроде той, которой накрывают мебель в доме, когда хозяева отлучаются надолго. И дом показался им пустым и брошенным, зато наполненным гулким предчувствием вторжения. Они все время были настороже, ожидая нападения, или появления какой-то другой неведомой опасности. Однако мало-помалу прошли вглубь леса не менее километра, а ничего так и не случалось, никто не объявился и не набросился, так что постепенно они стали успокаиваться, и не привыкшего к длительному молчанию Нетроя потянуло поговорить. Тем более что с кем пообщаться, имелось,
– Какая тишина, – заметил он элегическим распевом. – Ни мух, ни бабочек, ни стрекоз. Заметила? Даже птиц, и тех нет. Слышишь? Обычно этого гнуса столько, что рот открыть нельзя, сразу полный, а тут – ничего подобного. Словно вымерло все. Странно, не находишь?
Он шел впереди, прокладывал дорогу. Идти было, в общем, достаточно легко, просека хоть и заросла, но по сравнению с остальной чащей не особо сильно, впечатление создавалось такое, будто рост растительности здесь что-то сдерживало. Тропы, о которой упоминал Болек, не было и в помине. Местами кустарник так густо сплелся ветвями, что дорогу в буквальном смысле приходилось проламывать. Нетрою, с его ста десятью килограммами живого веса, это было не так уж трудно делать, он ломил и ломил вперед, как медведь сквозь чащу. В конце концов, и ему такой способ продвижения стал надоедать.
Не дождавшись ответа, он остановился и повернулся к шедшей шагах в пяти позади него Лимбо.
– Чего молчишь? – спросил он.
Подойдя, блогерша тоже остановилась и, передернув плечами, поправила рюкзак за спиной.
– Мы с вами идем на добровольное заклание, – сказала она про другое. – На заклание – добровольно. Почему бы нам не направиться в альтернативную сторону? Могли бы, например, с опушки леса пойти куда-то еще. Да куда угодно могли пойти. Но нет, премся именно туда, откуда, может, и не выберемся.
– Нет, не смогли бы куда угодно, – не согласился Нетрой. – Боюсь, выбора у нас особого не было и нет.
– Почему?
– Думаю, уверен, что нас уже пасут, сопровождают от самой дороги. И никуда не выпустят.
– Откуда вы знаете? Лимбо нервно оглянулась, но, хоть никого не заметила, ощутила наплыв тревожности и напряглась.
– Чувствую. У меня чуйка, если ты не в курсе.
– А, ну да. Я в курсе. Но можно было попробовать, хотя бы. Хуже точно не стало бы.
Они помолчали, оценивая тяжесть потери шанса, вздохнули разом и пошли дальше.
– Как вы думаете, Генриха-то они отпустят? Те, кто его удерживает? – спросила через некоторое время Лимбо.
– Думаю, нет. Феликс притормозил, оглянулся. – Думаю, нет, – повторил он.
– Почему?
– Потому что этим, здесь, в зоне, помимо хакера, нужно много еще чего другого, материального. Я так думаю. А кто лучше контрабандистов может их всем обеспечить?
– Малецкий и его мальцы?
– Конечно. Поэтому они будут держать его на крючке долго.
– Почему они сразу на него не вышли? Почему двадцать лет ждали?
– Может, не могли? Или им созреть до чего-то нужно было? Все ведь не так просто, как кажется. Двадцать лет назад, например, компьютеры были, конечно, но в зачаточном состоянии, считались редкостью необычайной, лабораторной диковиной, а про сеть никто и не думал. К тому же, мы ведь не знаем, с чем имеем дело.
– Почему же Малецкий на это согласился? На эти условия?
– Его ведь, как и нас с тобой, не спрашивали – согласен, не согласен. Просто поставили перед фактом. И что ему оставалось делать? Он столкнулся с силой, против которой у него нет шансов, во всяком случае, пока. Сила эта, между прочим, чувствительная и предусмотрительная, поэтому сынка будет держать до последнего, вынуждая папу сотрудничать с собой. Так что, нет, уверен, что не отпустят Генриха. Кстати, думаю, что и кроме Малецкого кто-то еще зону снабжает. Не удивлюсь.
– Что же им надо?
– Да много чего! Кроме продовольствия. Если людей уводят, значит, их нужно чем-то кормить, верно? Одевать. Опять же, все зависит от того, что они тут задумали. Мы этого не знаем.
– А вот у меня такое чувство, будто мы находимся в матрице. Я давно об этом подозревала, а теперь просто чувствую, что так и есть. Нас просто втягивает в нее, как в водоворот, в водосток, когда, знаете, в бассейне открывают трубу, и в туда выносит все, что в нем плавает. Нет сил противиться.
– И не надо противиться – если сил нет. Сломает ведь.
– А как же? Ведь сила враждебная!
– Плевать! И с матрицей можно договориться, и в ней прекрасно устроиться. Я сторонник договора, а не грубой силы. Тем более, когда ее нет или не хватает. Нет, правда, лучше полюбовно уговориться, чем лезть на рожон. Послушаем, что ей нужно, этой матрице, и выдвинем встречные условия.
– Знаете, обычно мне похрен, что люди думают и говорят – при условии, что это меня не касается. Но здесь я с вами решительно не согласна.
– С чем ты не согласна?
– Договариваться не согласна, с этой дрянью. Ваша соглашательская позиция мне омерзительна.
– Ох, ты какая! А с чего ты решила, что это именно дрянь? Мы же еще ничего и никого не видели.
– Знаю, чувствую, что ничего хорошего нас там не ждет.
– Вот именно! Сдохнуть же ты не хочешь? Нет? И я нет. Значит, выход один: договариваться. Хотя бы, чтоб выиграть время.
– Нет, с матрицей договариваться бесполезно, – стояла на своем Лимбо. – Уверена, что она недоговороспособная. То есть, функции такой у нее нет, договариваться, отсутствует напрочь. Потому что те, кто стоят за ней, кто ее соорудил, наши желания изначально учитывать не собирались. Это же своего рода фильера, сквозь которую нас всех протягивают, как проволоку,чтобы откалибровать. Может, какая-то тактическая гибкость у матрицы и есть, вполне допускаю, но стратегически она всегда прет напролом, как лось по снегу. Какой алгоритм заложен, так и работает. А вы, я смотрю, в матрицу не верите? В то, что она существует?
– Почему? Верю. Частично. Просто думаю, что этих матриц много, не меньше десятка. У правительства своя матрица, у мафии – своя. Отдельно у банков, у корпораций, у... Кто там еще? Медиа система, тоже. Они как матрешки, одна внутри другой.
– Это понятно! И все сосут нашу кровь. Но я говорю про матрицу изначальную, под которую мир слеплен. В ней основное зло, она причина всех бед, потому что остальные просто ее копируют. Надо как-то с ней сладить, в первую очередь, иначе она сотоварищи всех нас первая изведет. Жаль, добраться до перфокарты и изменить ее программу у нас нет возможности. Во всяком случае, пока.
– А тебе непременно нужно что-то сломать? Ну, допустим. Что же ты предлагаешь? Если бороться все равно бесполезно?
– Почему бесполезно? Я такого не говорила. Можно, например, палки в колеса вставлять. Или сахар в бензин сыпать. Условно. Много чего можно делать. Это называется – сопротивление. Сопротивляться до тех пор, пока нас не заметят и не поинтересуются, наконец, чего же мы сами хотим, чего добиваемся? Ведь должны же они поинтересоваться?
– Ну, это вряд ли. Скорей, просто уничтожат. Нет недовольных, нет проблемы.
– Нет-нет, только так! Найти у них слабое место и давить на него, как на причинное. Ну, вы понимаете. Уважают и слушают только силу, что вынуждает защищаться. А иначе нас, да, вы правы, просто сожрут. Договаривайся, не договаривайся, все равно сожрут. Время придет, или ситуация изменится – и ага! И вас, и меня, и всех прочих. Что после вас тогда останется, господин писатель? Вы не задумывались? Книги? Да кто их читать станет? Кому они нужны, кому интересны будут потом, когда вы того, испаритесь? Уйдете в закат. Они ведь – давайте начистоту – никого никуда не зовут. Просто набор надуманных ситуаций в вымышленном мире. Они не могут служить руководством к действию, путеводной звездой, тем более, инструкцией по выживанию, нигде и ни для кого. Так, развлекуха, таблетка от скуки в мозг. В лучшем случае, появится кто-то другой, вроде вас, кто перелицует ваши книги на свой лад, переделает под себя, и использует – как и вы в свое время сделали. Может быть, даже с большей, чем вы, пользой. И что? Вас это устраивает?
– А ничего! Пусть! Кто сможет, – молодец! Почему нет? Главное в жизни – суметь. Кстати, вот интересный вопрос: а что такое «писательство»? Некоторые с пафосом говорят, что «писательство» суть привнесение в мир каких-то мыслей автора, его мудрых высказываний, собственно, самой его мудрости и чеканного эталонного мировоззрения. Хе, словно такое может быть! То есть, нечто похожее на лекцию, после которой злодеи заплачут и уйдут сами, как ты говоришь, в закат, чтобы никогда больше не творить злодеяний, а несмышленыши познают смысл жизни, поймут, как стать настоящими людьми.