Ну, а вот мое понимание «писательства» несколько другое. По мне, это значит развлекать людей сказками, делать их жизнь ярче, позитивнее, скрашивать их досуг погружением в иные миры, отличные от серой бытовухи читателя. Зазывать, уводить их в мир грез, где они смогут осуществить свои мечты. Читатели ведь ассоциирует себя с героями книги, а, значит, и подвиги совершают вместе с ними, все равно, что лично. Другой возможности реализоваться, у многих нет. Ежели в текст я еще потихоньку вмонтирую кое-какие собственные мысли, какие-то свои наблюдения и выводы, если невзначай подскажу, что есть Добро, а что Зло, то читатель мне поверит. В такой ненавязчивости больше проку, чем в декларировании, что называется, в лоб. Первый способ писательства – верный путь к неудаче. Второй – может привести к успеху. Вот и вся разница.
Поэтому, воспользоваться чужими наработками, это еще нужно уметь, не всякому дано даже такое. Знаешь, я порой сижу и ржу – читаю комментарии к своей очередной книге на каком-нибудь литературном портале. Стоит книге вылезть в топ, как тут же в комменты слетаются всяческие уроды с высказываниями типа: «Опять у него такое же начало! Было! Было! Что, нельзя придумать что-то новенькое?» Или: «И эта книга Нетроя такое же говно, как и предыдущие!» Что же, думаю, ты, сука, читал эти мои 103 предыдущие книги?! Ведь читал, раз сравниваешь? Ну и так далее. Непризнанные гении, надо понимать, жаждут внимания. А как его добиться? Только обосрать более успешного, и душе приятно, и можно скандальную известность заработать. Хайпануть, как теперь говорят. Раньше писали типа: «Почему издают этого графомана?!» Теперь: «Почему вы платите деньги этому графоману?!» А я сижу и хихикаю. Да потому, сука!
– Это хейтеры.
– Суки это. Суки!
– В вас обида говорит.
– Обида? Никакой обиды! Только трезвый взгляд на вещи. Оцениваю все и всех, как есть.
– Не буду спорить. Но, знаете, без сук тоже никуда. Они – соль, перец, острая приправа к жизни, без них жизнь пресна и скучна.
– И ты туда же?
– Ой, оставьте, ради Бога! А вы разве не такой? Тоже умеете зубами рвать, когда надо. Скажете, нет?
– Это точно. Иначе не прожить, в окружении сук, акул, шакалов и прочих милых хищников.
– Но, возвращаясь к матрице, или к какой другой подобной силе, неужели вас это устраивает?
– Что именно? Ты столько всего наговорила, что я уже запутался. Что меня должно или не должно устраивать?
– Такая конечная ситуация, когда вы с ней, с матрицей, договорились, и остались существовать, в каком-то качестве, но ничего стоящего больше так и не сделали? По итогу. Лучшей своей книги не написали? Вас это не пугает? Ведь есть же у вас что-то, какая-то задумка, которую вы считаете вершиной своего творчества? Которую обдумываете, периодически возвращаясь, к которой стремитесь. И вот вам приходится поставить на идее крест. Вы вообще способны отказаться от мечты?
– Что ты на мои книги окрысилась, не пойму? Ты их читала?
– Кое-что полистала.
– Полистала она! И сразу делаешь выводы?
– Мне хватило, чтобы понять: это не мое.
– Не твое – так не твое, значит, не для тебя писано. Угомонись.
– И я не окрысилась, просто не понимаю. Сто книг...
– Больше.
– Почти сто! Это наводит на мысли.
– Хочешь сказать, что я графоман?
– Ну-у-у, что-то в этом есть. Согласитесь.
– Я тебе скажу, чем графоман отличается от писателя.
– Чем же?
– Графоман пишет с удовольствием и бесплатно, писатель – с отвращением и только за деньги. Промежуточные варианты не рассматриваются. Я пишу всегда и исключительно за деньги. И с глубоким, поверь, отвращением. Не люблю писать.
– Это чувствуется. Знаете, ваше творчество – тоже матрица. Бесконечный сериал, лишенный всякого смысла. Вы стампер, маркировочная машина, которая штампует без остановки, все подряд, что под нее подвернется. Только штампы меняй! Нет, это не может быть от души.
– Почему? Чужая душа – потемки, что ты можешь о ней знать? И при чем здесь вообще это? Книги? А, знаешь, плевать. Смысл? Какой смысл ты ищешь? И в чем? Жизнь вообще его лишена. Я всего лишь сетератор, пишу для заработка, а не для славы. Для развлечения себя и других. Появится иной, лучший способ делать деньги, буду по-другому зарабатывать. Потому как, есть у каждого только одна жизнь, здесь и сейчас, и другой не предвидится. Думать о том, что будет потом, тем более – после нас, высокомерие и идиотизм. Поэтому – плевать! Ты как хочешь, а я, коль выдастся возможность, буду договариваться. С матрицей, с чертом – все равно, с кем!
– Даже за мой счет?
Нетрой, от неожиданности такой постановки вопроса, остановился и, повернувшись, воззрился на Лимбо удивленно. Как гора на цветок.
– А ты здесь при чем? – спросил он, переварив удивление. – Что с тебя можно взять такого, чтобы за твой счет договариваться? Ты вообще здесь случайно оказалась, и то, лишь потому, что не захотела с мальцами остаться. Но, может, это для тебя было бы лучше. Может, еще и удовольствие бы получила.
– Какое нахер удовольствие? Не нужно мне такого удовольствия. И, собственно, почему вы так теперь говорите?
– Потому. Ведь это меня сюда притащили, из-за того, что приняли за хакера, Папу Сью. Ты так, прицепом пошла, по глупости своей.
– По глупости? А не вы ли сам уговаривали Малецкого отправить меня в лес? Нет? Я ничего не путаю?
– Тогда это представлялось лучшим выходом. А теперь думаю, что тебе не следует дальше забираться в эту чащу. Надо было тебе самой, как ты и предлагала, не заходя в зону, пробираться вдоль опушки обратно. Может, хоть кому-то из нас удалось бы избежать всего этого безумия, вернуться назад и рассказать, что произошло. Так что, давай, заворачивай оглобли. Дорога намечена, даже пробита, ты можешь по ней пройти быстро. И уж точно не заблудишься.
– Мазафак! А как вы себе это представляете?
– Очень просто! Проберешься по кустам вдоль дороги сколько нужно, чтобы мальцы тебя не заметил, там выйдешь на тракт, на грунтовку – и бегом по ней в город. А дальше, я уже говорил тебе, что делать. Гостиница, к директору, она тебя укроет. Ей, кстати, и расскажешь все.
– И оставить вас здесь одного?
– Да мне так легче будет! Подумай сама! Хоть за тебя никакой ответственности нести не нужно. И это такое облегчение, право слово. Я лично, честно говорю, в уверенности, что не могу помочь, ушел бы нафиг. Просто так, за кампанию, не остался бы.
– Данунах! Не верю! Это вы для красного словца тут всего наговорили. На самом деле вы вполне геройский мужчина. Даже не выдумывайте, и слушать не желаю! К тому же, мы в такие глухие ебеня забрались, что приличной девушке, вроде меня, даже будучи обутой в берцы, из ебеней этих без посторонней помощи не выбраться никак. Так что, не расслабляйтесь, боевой вы наш фантаст, не тешьте себя пустыми соображениями. Будете и дальше меня сопровождать и опекать, как миленький. К тому же, поздно возвращаться. Может, я ошибаюсь, но, кажется, что мы уже пришли. По-моему, я вижу нужное нам большое дерево.
Нетрой посмотрел, куда указывала Лимбо, и покачал головой.
– Нет, это, что называется, другое. Болек про дуб толковал, а это на дуб и близко не похоже. Нет, нам еще идти и идти.
– Все равно, возвращаться теперь дальше, чем осталось вперед пройти. Мне так кажется.
– Ладно, может, потом оторвемся. А ты разве еще не устала?
– Норм! Я девочка в этом плане подготовленная.
– Правда? Кем и где подготовленная?
– В походы в детстве часто ходила. Да и позже приходилось бывать в местах отдаленных и местностях пересеченных.
– С отцом, что ли, в походы ходила?
– С отчимом.
– А кто у нас отчим?
– Теперь никто.
– Понятно. А отец?
– Отца я не знала никогда.
– Не повезло?
– Да, не повезло. Он умер еще до моего рождения.
– Как это случилось? Не хочешь, можешь не рассказывать.
– Да, особо нечего рассказывать, я мало что знаю. Он был военным. Командиром роты, или типа того. В воинской части случилась заваруха, солдатика обижали, тот не стерпел и стал стрелять по обидчикам. Отец пытался остановить его, но... Сам пулю поймал.
– Вот черт, надо же, как оно бывает.
– Да. Мама тогда еще даже не подозревала, что беременна мной.
– Что ты говоришь! Постой, но... Мне рассказывали, в городе З., что лет двадцать тому назад здесь в одной части тоже случилась стрельба. И что виновником ее вроде как был наш Малецкий. Он в той части служил старшиной, и так закрутил гайки, что кто-то не выдержал.
– Вот именно. Так все и было.
– Так ты знала? Знала? Скажи!
– Да, кое-что я знала.
– Так это и есть твоя история! А почему же сразу не рассказала?
– Мои дела. Вам-то, зачем это надо?
– Как? Ну, не знаю. Мы, все-таки, вместе теперь, в одной лодке.
– Вот и сказала.
– Так ты, выходит, специально в эту поездку напросилась, чтобы с Малецким встретиться?
– Я уже говорила: нет! Знаете в чем прикол? Ни о чем подобном, об отце, я даже не вспоминала и не думала. Даже не поняла, куда меня занесло, когда вагон в городе З. застрял. Только оказавшись на Пионерке, сообразила, где нахожусь и кто там хозяин. На самом деле, я до сих пор не могу разобраться в своих чувствах, что я к этому Малецкому испытываю. Никаких экстраординарных порывов, типа ненависти, – точно нет. Человек он страшный, да, жесткий, жестокий – все верно, но не подлый, как мне кажется, всегда знаешь, чего от него ждать. Человек на своем месте, так можно сказать.