– Даже так?
– Да. Знаете, я встречала много нормальных с виду, цивилизованных – в кавычках – людей, которые лично мне совершенно бескорыстно, не вынужденно, делали реальные гадости, и на поверку оказывались настоящими скотами и монстрами. А этот... Да, хочется держаться от него подальше. И постараюсь держаться подальше. Не знаю, кстати, что тогда, двадцать лет назад, произошло. Может, папе просто не повезло.
– Глупости! То есть, да, конечно не повезло. Но за такого рода невезения всегда кто-то персонально ответственен. Ты знала, что Малецкого в те времена – да и теперь порой – называли Ночной комбат?
– Слыхала.
– Еще один вопрос. А ты понимаешь, что та, бывшая воинская часть, куда мы теперь идем, быть может, – а я думаю, что скорей всего – есть именно то место, где погиб твой отец?
– Конечно, уверена в этом.
– И тебя это не останавливает? Не волнует? Ты не боишься там оказаться?
– Напротив, я хочу этого. Хотела, раньше. Конечно, лучше бы при других обстоятельствах. Я часто думала об этом. Ведь отец, выходит, тоже не знал, что я должна родиться, не подозревал обо мне. Но хотел ли он меня? Мечтал ли обо мне? Вот, что мне всегда хотелось узнать. И вот я подумала, что, быть может, в таком знаковом, горячем месте, мы сможем почувствовать друг друга. Он – оттуда, я – отсюда. Вот это для меня важно, Нетрой. А бояться следует чего-то другого.
– Поэтому ты так упрямо идешь вперед, и не хочешь возвращаться?
– Прежде всего, потому, что вынуждают обстоятельства. Как и вас, обстоятельства наши в основном те же самые. И остается еще один интересный вопрос, который желательно прояснить: кто же это все замутил?
– Мне кажется, вопрос этот довольно наивный и совсем не важный.
– Иногда достаточно одного невинного вопроса, чтобы разрушить систему. Но его нужно вовремя поставить.
Они продолжили путь, и какое-то время шли молча. И, чем дальше они забирались, чем глубже погружались в территорию за завесой, тем больше Лимбо удивлялась окружающему. Казалось, все повторялось через несколько десятков шагов, как кадры закольцованной кинопленки, снова и снова, от мачты до мачты: все тот же пейзаж, распоротый некогда надвое высоковольтной линией, уходящие вдаль провисшие провода, те же деревья и кустарники, те же тишина и безжизненность. Только, виделось ей, что тени между ветвями по сторонам от просеки становились гуще, отчего дальнейшее продвижение в зону все больше воспринималось как погружение в реальную глубину. У Лимбо вдруг заложило уши, и она даже забралась в них пальчиками и подергала, потеребила там, чтобы исправить неудобство. Вроде, помогло.
– А, знаешь, ты права, – сказал думавший о своем Нетрой. – В смысле, о литературе. Особенно о развлекательной. Она, если брать совсем широко, – да, та же матрица. Сюжеты – суть схемы, которые просто нужно научиться считывать. Что, кстати говоря, не сложно. Все схемы похожи одна на другую, твоя задача так перетасовать элементы, чтобы вдохнуть в модель какую-то новизну. Как в порнофильмах, там ведь тоже все давно известно, и ничего нового придумать нельзя, практически. Только и остается, что менять исполнителей или место действа. Кровать, кухня, ванная, туалет. Или конюшня, пляж... Что угодно! И менять очередность эпизодов. Сначала спереди, потом сзади, или наоборот. Он сверху, она снизу, или она сверху – все равно. Народ смотрел, и будет смотреть, потому что этого требует его инстинкт. Основной. Развлекательная литература – то же самое. Там тоже инстинкт. Большинству не нравится, как они живут, однако менять сущее найдется мало желающих. Таких, как ты, единицы. Основной массе хочется уйти, спрятаться от реальности, но чтобы при этом что-то внешнее и заведомо неопасное щекотало им нервы. Причем, желательно вкушать эмоцию не напрягаясь, с комфортом. И литература им это предоставляет во всевозрастающем объеме. Драконы, маги, эльфы. Империя наступает, империя отступает. Воображение внутри воображения, все как в реале. Но только чтоб понятно было, разжевано и разложено по тарелкам. Про матрицу твою, кстати, пишут мало, потому что ее осмысливать надо, а это сложно, как автору, так и читателю. Лучше, как ты выразилась, тампоны в голову, и не страдать раздумьями. Да, в последнее время много любителей развелось, как в порно, так и в литературе. Любительство – тоже, отдельный жанр. Русское домашнее порно. Русская фантастическая сетература. Один фиг. Снято и написано на одном уровне. И, если разобраться, об одном и том же. Литературные самиздатовские порталы, кстати, по принципу порно сайтов устроены. Им другой контент, кроме того, что пипл хавает, на хрен не нужен. Одни расходы лишние.
– Осуждаете?
– Да ни боже мой! Как я могу осуждать то, что меня кормит – и, кстати, неплохо кормит? Мы пишем для большинства, и это правильно. О качестве литературы при этом речь вообще не идет. На первый план выступили две вещи, во-первых, писать надо чаще и больше, и, во-вторых, лично заниматься пиаром и рекламой написанного. Без рекламы, будь ты хоть сам Дюма, хоть Антон Палыч, сгинешь в безвестности. Ничего не достигнешь. Поэтому, не надо себя обманывать, а нужно четко знать и формулировать, чем на самом деле ты занимаешься. Поверь, нет ничего хуже, и смешней, самообмана. Знаю я таких, торгуют дерьмом, и при этом раздуваются от непомерной гордости. На том основании, что народ-то потребляет, за уши не оттащишь. А народ не может ошибаться. Значит...
– Нетрой, да вы же и сам такой! Простите, конечно...
– Куда деваться? Да, я такой. Хотя, нет, не такой: я же себя не обманываю. С другой стороны, что плохого в том, что ты любишь свое дело?
– Разве вы любите? Говорили, что нет.
– Иногда. Чаще да, чем нет. Это плохо?
– Да ничего плохого. Только... Я не подозревала, что у вас столько противоречий.
– Человек – штука сложная. А я – человек.
– Ничто человеческое не чуждо, понятно... А я вот часто думаю, что человек, как бы это мягче выразиться, продукт неудачного эксперимента. Нечто, появившееся в этом мире совершенно случайно. Как феномен.
– Ну, да. Обронили семя ненароком, прежде сняв для верности портки. А эволюция довершила остальное.
– Эволюция здесь вообще не при чем. Эволюции создать такую химеру не по силам.
– Человек – химера? Я не ослышался?
– Нет, не ослышались, химера и есть. Высота души и низость физиологии – природа до этого не додумалась бы, соединить полюса. Только чей-то извращенный ум мог придумать совместить несовместимое. Или безалаберность. Сунули сознание в первый подвернувшийся подходящий сосуд, и забыли. А потом – глядь! – а оно прижилось. Надо же! Ну, пусть поживет еще, помучается, понаблюдаем пока.
– Снова матрица?
– Не обязательно. Берите выше. Как бы то ни было, несоответствие между хамским материальным началом и высокими духовными устремлениями – на мой взгляд – неоспоримое доказательство искусственности человека.
– Ну, не все такие уж высокие в своих устремлениях. Ясно же, что хамское, как ты выразилась, начало повсеместно берет верх. Кстати, и в нем есть своя приятственность, которой надо уметь наслаждаться. Например, своей сексуальностью, в самом примитивном и простом смысле, которая, как ни крути, оттуда. Но, да, тонкое и высокое в дерьме не очень-то выживает. Это как выставить принцессу против хабалки – ясно, кто кому лицо поцарапает.
– Это правда. Ничего не поделать, таковы исходные условия. А, может, мы наблюдаем уже финиш эксперимента, его явную неудачу? Всякое несоответствие ломает, рвет по живому, уродует. Прежде всего – душу. С другой стороны, недостижимо высокое, трепетное было всегда человеку присуще. Читали древнюю китайскую поэзию? Или японскую? Там такое изящество, такой восторг чувств! И теперь мало кто до таких высот добраться способен. Три тысячи лет прошло, а лучше не скажешь.
– Ну, с этим не поспоришь – никто и не собирается. Но, что же это значит? По-твоему?
– Что человек последние несколько тысяч лет не изменяется. Не эволюционирует. Меняются технологии, отношения, среда. Меняется все вокруг, но человек, кардинально – нет. Разве что, на уровне привычек.
– Интересно было бы поговорить с тобой об этом, но желательно в других обстоятельствах. Только прежде надо как-то выбраться отсюда. Да, выбраться... Погоди, похоже, теперь мы на самом деле пришли.
Остановившись, они огляделись. Место выглядело абсолютно первозданным. То есть, если и имелись тут прежде внесенные человеком в пейзаж некие изменения и, так сказать, улучшения – а они наверняка имелись, – теперь от всего этого не осталось и следа. Должно быть, чтобы не портить впечатления первобытности и непорочности природы, провода с крайней опоры резко ныряли вниз, к земле, и забирали значительно правее от осевой, где исчезали между кронами деревьев, в чаще. Вероятно, там располагалась электрическая подстанция, теперь невидимая, к которой они и были подведены. Но, может быть, там была раскинута еще одна завеса – что-то наталкивало и на такую мысль. Просека, явно различимая раньше, здесь растворялась без остатка, рекой вливаясь в однородное – относительно, конечно – море зелени. Местный лес, надо сказать, был не слишком густым и совсем не высокорослым, поэтому им был хорошо виден огромный дуб, торчавший над общим уровнем растительности, как баскетболист на детской площадке, или, как подсолнух на клумбе с маргаритками, метрах в ста прямо по курсу. Они должны были заметить его гораздо раньше, и заметили бы, если б не были так увлечены беседой. Теперь вот стояли в каком-то оцепенении, стараясь предугадать, что ждет их через какую-то пару минут и эту сотню метров.