Однако, тот вопрос, который она сформулировала, едва придя в себя, не давал ей покоя. Как ей быть дальше? Как вести себя – с этим? Ведь он никуда не денется, будет мозолить глаза, и продолжать давить на психику. Как ей поступить? Как повести себя, чтобы не наделать с утра или позже, при встрече, спонтанных глупостей? А то ведь, она может. А встречаться – с этим – придется.
Но что тут можно решить, Господи! О чем можно думать после всего? Теперь?
Черт! Ее защита! Эта тварь раздавила и уничтожила не только плоть, но и броню, ее хрустальный шар тоже. А это значило, что все они, все эти пыри, – все слышали, все видели, все знают. И все участвовали! Они чувствовали ее боль и унижение, видели и наслаждались ими.
Мазафак! Нет, и не будет им ни прощения, ни пощады!
Выругавшись, она почувствовала утешение. Слабое, но все же. Радовало, что еще способна на такие восклицания и манифесты. Хоть что-то. Ничего-ничего, вот она с силами-то как соберется, и тогда мало никому не покажется. Особенно этой мрази...
Сосредоточившись, собравшись с силами, она попыталась восстановить вокруг себя защитный кокон. Его следовало только вообразить. Представить. Ощутить. Когда ей это, наконец, удалось, она увидела, как вспыхнуло в окружающем воздухе голубое свечение. Интенсивное небывало, просто неистовое, как северное сияние. Видно, Пыря, пользуясь ее слабостью, старался изо всех сил. А вот выкуси, злорадно подумала она. Тебе уж точно ничего не обломится. Ни комиссарского тела, ни комсомольского духа.
О, боги, что ты несешь?
Неожиданно, с большим запозданием, накатило, вдруг стало жалко себя до слез. Она и всплакнула, и зашлась в близком к экстазу пароксизме чувствительности. Налетело потоком с гор – и схлынуло, забрав все силы, но и унеся с собой часть тяжести. Ей сделалось чуточку легче.
Теперь-то я понимаю, подумала она, что самый лучший вариант проживания этой ебучей матрицы – пройти по ней тенью, тихо, без особых страстей, получая за хорошее поведение маленькие доступные радости. С благодарностью их принимая! В этом и есть величайшая мудрость и зрелость женского сердца.
Не бывает!
Только не с ней! Не высовываться – это совсем не про нее. Нет, это не ее стиль, не ее способ счастья. Не то, за что она привыкла гордиться собой.
Внезапно в памяти всплыли другие картины, из прошлых лет. Она всегда гнала их прочь, но вот и они воспользовались ее слабостью, явились, непрошенные. Черт, вот уж чего не хватало, подумала она. Но воли противостоять навалу не было.
Когда-то с ней уже произошло подобное. Ей было пятнадцать, и ее изнасиловал отчим, человек, которого она почитала, как родного отца. Она тогда никому ничего не сказала, никуда не жаловалась – просто ушла из дому и никогда больше не виделась ни с отчимом, ни с матерью. Потому что, она ведь тоже была виновата, ведь это она, ее мать привела в дом насильника. И жила с ним долгие годы, так и не поняв его сущности. Отчиму она все же отомстила. Годы спустя, но он все равно узнал, кто его доконал. Тогда она дала себе слово, что не допустит, чтобы подобное случилось с ней снова. Тогда же у нее появилась наваха, и она научилась с ней обращаться.
Допустила. А ножом воспользоваться не смогла.
И вот теперь она терзала себя вопросом: что же с ней не так? Почему раз за разом с ней случается та же беда, почему на нее сваливается то же дерьмо, а противопоставить ему она ничего не может? Что это за амплуа такое, подвергаться насилию? Кто выбрал, кто указал на нее? Послушайте, хотелось крикнуть ей, я этой роли не желала, на нее не подписывалась! Это вообще не мое амплуа!
Но, однако же, факты говорили об обратном.
Эти факты ей не нравились, они ее просто убивали.
Однако сколь ни мучай себя вопросами, сколь ни впадай от них в ступор и прострацию, делать что-то все равно надо. И не кому-нибудь, а ей. Потому что для нее и за нее никто ничего предпринимать не будет.
Так, колыхаясь на мертвой зыби неприятных мыслей и воспоминаний, отмечая постепенное утихание боли, или же собственное онемение, что тоже верно, она пролежала в комнате еще, наверное, с час. Ей следовало попытаться заснуть, даже забыться, бросить между собой и тем, что с ней случилось, пропасть сна, отделить себя от ужаса провалом памяти. Только ничего не получалось. Это ощущение прилипшей к телу грязи... Кожа ее горела, зудела, каждое движение доставляло страдание, словно постель была набита стекловатой – чем-то подобным, раздражающим и опасным. И чем дольше она об этом думала, тем невыносимей становилась пытка. Нет, подумала она, все-таки придется идти в душ. Ей необходимо было немедленно смыть с себя чужую грязь и скверну, она понимала, что иначе не то что не заснуть – не дышать ей спокойно, не жить.
Поднявшись с кровати, с трудом, но все же легче, чем в прошлый раз, Лимбо содрала с койки постельное белье, как сдирают со стен плакаты свергнутой власти, с ненавистью и торжеством, собрала его в ком и, шлепая по полу босыми ногами, отнесла в бойлерную. Там брезгливо свалила все в угол у стиральной машины, подумав, туда же сбросила с себя и халат, выскользнула из него, как из отравленной кожи. Разоблачение принесло ей ожидаемое облегчение. На стеллаже нашлось все чистое, и это показалось ей знаком грядущего обновления, в котором нуждалась, к которому стремилась. Она раньше не задумывалась, не вникала, кто обычно занимался стиркой в Блоке А, скорей всего, Генри и занимался, но подумала, решила, что завтра... сегодня, да,перестирает все сама. Потому что обязана сделать это сама. Со стиралкой уж она точно справится.
Потом, нагая, с бельем в охапку, она перешла в комнату напротив, в душ, и долго стояла под обжигающе горячей водой. Раздвинув ноги, пыталась расслабиться, и все ждала, пока из нее не истечет все чужеродное. При этом прикидывала, а не лучше ли будет прямо сейчас пойти и воткнуть – этому – нож в горло? Прямо в кадык, под бороду? Она представила себе в мельчайших деталях, как все происходит, почувствовала, как затрепетала рука, как брызнула черная горячая... Нет, нет, это всего лишь вода. От возмездия он не уйдет, но – не сейчас. Хер с ним, пусть поживет еще. Она подумала, что торопиться с этим делом не нужно. Месть, как известно, блюдо, которое следует употреблять холодным. Что-то ей подсказывало, что Нетрой еще может ей пригодиться.
Одно ей было ясно однозначно: ради осуществления мести, ей стоило продолжать жить дальше. Даже с развороченной гранатой задницей. Хоть теперь, в данный конкретный момент и не хочется. Черт, она даже не знала наверняка, как это все происходило. Ну, то, что произошло. Потому что болело, и было разорвано все.
Чтобы не дать жалости к себе накрыть ее с головой и лишить последних сил, она в мыслях описывала происшедшее с ней предельно жестко и даже цинично. Самоирония в стиле гиперреализма, думала она. Немного коробит, зато бодрит. Мазафак, как же все саднит и болит! Чтоб он сдох, сволочь!
Иногда все же она была слишком близко к отчаянью, и лишь какая-то малость не давала ей в него сорваться. И это не злость, не жажда мести – что-то другое, что она пока не могла вычленить и сформулировать.
Так, блуждая, а, временами, теряясь совершенно в тумане путанных размышлений, Лимбо чисто инстинктивно намыливалась бессчетное число раз, и все смывала, смывала с себя то ощущение нечистоты, от которого, собственно, ей и хотелось избавиться, пока не почувствовала, что получилось, что грязь больше не липнет к ней, ушла, покинула, пусть и с верхним слоем кожи. А как иначе? По-другому не получится. Теперь ей хотелось надеяться, что новая кожа не нарастет слишком быстро – чтоб не забыть ничего и долго помнить, чтоб не потерять чувствительности и теперь-то уж быть готовой ко всему.
Вытершись, Лимбо долго копалась в аптечке. Найдя подходящую мазь для умащиваний своих повреждений, она вернулась в кладовку, пройдя сквозь молчаливое отчуждение коридора, точно по туннелю, ведущему лишь в одну сторону. Каждый шаг причинял ей страдания. Она вошла в комнату с некоторым содроганием, памятуя о том, что случилось в прошлый раз, но никто ее теперь не подкарауливал. Собственно, она и предполагала, что никого не встретит, просто воспоминание о пережитом ужасе было слишком свежо, чтобы позволить ей сохранять спокойствие. Уходя, она оставила включенным свет и дверь нараспашку, поэтому имела возможность заглянуть во все углы помещения, прежде чем решиться вновь доверить себя его окружению.
Заперев дверь, она застелила постель принесенным бельем, а потом какое-то время стояла столбом посреди комнаты, прислушиваясь к себе и к окружающему, – больше к себе – и не решаясь ни на какое действие. Наконец, подумала, что заснуть все равно не сможет, что, если попробует, кошмар ей обеспечен, а, значит, нечего и пытаться. Лучше уж занять себя чем-то другим, привычным и отвлекающим. Почему бы не загрузить топку зацикленного на себе сознания альтернативными поленьями? Она достала коммутатор и с ним устроилась на кровати – полусидя, прислонив подушку к трубчатой зеленой спинке. Закурила Капитана Блэка, тонкую коричневую сигарету, запрокинув голову, пустила сизую струю дыма в потолок, где он сразу обвил мягким рукавом желтый шар светильника. Вообще, прежде она не позволяла себе курить там, где спит, но теперь... Плевать! Не до жиру! Почему-то она была уверена, что если даже бросит непогашенный окурок на стеллаж, и займется пожар, ей не дадут погибнуть в огне. Поэтому – трижды плевать!